Борис Дышленко - Людмила

Но эта капля свинца, а она была одним из условий игры, хотя, напоминаю, как итог шулерства, — тем не менее она существовала и теперь находилась где-то здесь, рядом, — может быть, просто нужно было пошарить руками вокруг себя, но мы были заняты тем, что блевали в овраг.

Впрочем, я думаю, с чего бы этому кусочку свинца оказаться на поверхности земли? Разве что прорасти. Бывает. Я знаю: бывает, что и свинец пускает ростки. Но он, надо думать, лежал под культурным слоем, потому что раньше городская свалка доходила и сюда, и сюда сбрасывали всякую дрянь, — он лежал под культурным слоем среди игральных костей, и на них, я знаю, сохранились точки: две, четыре, шесть...

Этот серый кусочек свинца... Если бы его откопать и сделать на нем надрез, царапину на душе игрока, потому что это был солнечный день... Этот кусочек свинца, он потому оказался здесь, среди игральных костей, что проигравший последним движением прижал к сердцу левую руку, а в ней оказался стаканчик с костями, вот так это все и оказалось в тесном соседстве.

Этому игроку... Нельзя сказать, чтоб ему не везло. Нет, карьеру игрока он начинал с неслыханным успехом. На базарных площадях, на ярмарках народ собирался вокруг, чтобы посмотреть на игру, и никто никогда не мог уличить его в шулерстве. Может быть, он чувствовал, какие выпадут кости, а может быть, его просто долго не отпускала судьба. Кто-то с возрастом, когда его оставляет удача, находит подставных партнеров, пускается в разные хитрости, но этот — то ли он заранее знал начало и конец — не предпринимал ничего. И вот всю жизнь игрока — собственно, несколько лет — он все реже выигрывал и все чаще проигрывал, пока однажды не обнаружил три точки, три минимальных точки на игральных костях. Или наоборот, три шестерки, но это все равно, потому что здесь, над будущим оврагом он разыгрывал одну из своих задач. Ну, как разыгрывается шахматный дебют, Людмила. Вот так же и зернь. Но ставка при этом была настоящей. Позже, когда появились револьверы, он, возможно сыграл бы в рулетку, но тогда он мог бы и проиграть. Или выиграть — это с какой стороны посмотреть. Но и здесь, уж если поставил задачу... И вот тут, наконец разрешив ее навсегда, он удивился, несчастный игрок. И в этих диких в ту пору местах не нашлось никого, кто мог бы похоронить беднягу. Вероятно, кости его обглодали шакалы, а истлевшие обрывки одежды, какая-то мелочь из кожаной сумки, сама сумка, кусочек свинца и игральные кости — все это вросло в землю. И как будто это не корни дерева, нет, как будто он сам с последней надеждой протянул мне этот стаканчик, и я не мог разобраться: кто же я, наследник или выигравший партнер.

Тогда, не задумавшись, я с готовностью взял этот стаканчик, но вот что и горько, и смешно: какая сумма выпала ему на трех костях в той последней игре и какая после игры, после того, как он уже отдал свой долг, когда, уже упав и уронив серебряный стаканчик... Мне кажется, что это были три шестерки, но ты понимаешь, что в этом случае он не мог не проиграть? Вот эту сумму он и подарил мне, великодушный игрок.

А этот кусочек свинца... Как жаль, что мы его не нашли! Не откопали его, даже просто не поискали вокруг. На нем можно было бы сделать надрез, и как бы он сверкнул на тусклой поверхности пули.

Ну ладно, мы не нашли ее. Мы вообще выдумали эту легенду, так же как выдумали историю с блондинкой, и нам было все равно, на чем построить романтический сюжет, будь то серебряный стаканчик или порнографическая открытка — мы тогда во всем пытались увидеть больше, чем там было, заглянуть, за изображенный на плоскости предмет, а может быть, просто хотели оправдать. Однако, сочиняя эту историю, мы с Прокофьевым, вернее, я думаю, каждый из нас имел в виду — и это детский романтизм, Людмила, — что на поставленное прошлое он выиграет светлое будущее, и он (я) не знал, что это шулерство. Но ведь незнание закона не освобождает от ответственности, ведь так? Тогда Прокофьев налил в этот стаканчик красного, как красные чернила, вина, поднял его и сказал:

— Будем свидетелями.

И потом мы извергали из себя это вино.

А тот разговор — собственно, мы вели его с Прокофьевым всю жизнь — происходил уже три года спустя, когда мы учились на третьем курсе университета, и он имел свою предысторию, и его предметом не была наша детская клятва — это всего лишь эпизод и не стоило принимать его всерьез, но он имел свою предысторию, точнее, он был предопределен историей права в России, еще шире — всей Русской историей вообще.