Борис Дышленко - Людмила

Я подумал, не нужно ли мне здесь что-нибудь еще. Нет, кажется, больше не о чем было спрашивать.

— Тогда я пойду, — сказал я.

— Да, — сказал Иверцев.

Длинным коридором он проводил меня до дверей.

Было невыносимо ярко вокруг и, стоя над толпой на деревянном помосте, я был ничем не защищен. Из полукруглого окошечка плавным движением сухая в кольцах рука вынесла квадратик тонкой бумаги, не чувствуя пальцами, я принял его и спрятал в нагрудный карман. Слетел по трем деревянным ступенькам на тугой, эластичный асфальт. Слева угрожающе надвинулись боксерские перчатки и черная физиономия Мохамеда Али. Выдвинув челюсть, я отпрыгнул назад и стал в стойку. Шаг вперед. Розовая мордочка акселератки задрожала в неслышном смехе — и перчатки заходили на ее огромных титьках. Я зверски подмигнул ей и прошел мимо.

В полупустом вагоне трамвая сонный голос объявил кинотеатр «Великан». Я тяжело соскочил с подножки и вытаращился на рекламный щит. Я не сразу разглядел загорелое лицо элегантного супермена. Сначала изумрудная муха переползла через грязно-белую полоску и, задержавшись на серой губе, стала чистить задние лапки, потом я увидел энергичную загогулину на бежевом лице и прищуренный глаз, детектив приподнимал вороненым стволом револьвера светлое поле фетровой шляпы и улыбался жестокой улыбкой.

Я отвернулся от щита и, с трудом перебравшись через две колеи трамвайных рельсов, вышел к обширному пустырю. Это было место, изображавшее сквер, и я подумал, что оно вполне в духе тех акварелей, которые я видел у Ларина. Два огромных брандмауэра — каждый в квартал — прямым углом ограничивали пустырь. Под этими стенами совсем маленькими казались запыленные деревца, посаженные по периметру, а голубенький павильончик в углу, устроенный из пластика и стекла, выглядел как на сцене. Справа от него, вдоль стены, стояли два пластиковых ларька — в ансамбль. На нескольких лавочках посреди сквера почти никого не было — кому охота париться на пустыре в такую жару.

Я остановился и вытащил из-за носового платка смятый клочок бумаги, пожал плечами. Взглянул, сунул листок назад и пошел к пивному ларьку. Направо сверкала раскаленным булыжником и уходила вперед за дома неширокая улица. На этой улице жил Тетерин — во всяком случае, этот адрес мне написали в справочном бюро, — и сейчас я думал над тем, зачем, собственно, мне все это надо. Коротенькое и, может быть, не случайное замечание Иверцева — должно было бы остановить меня.

«В принципе, этим делом должен заниматься ее муж, — думал я. — Это его дело. Его семейное дело, — думал я. — В конце концов, дама уже была замужем, когда все это случилось. Но забавные все-таки существа женщины, — я усмехнулся. — Как это она умудрилась все проделать у меня на глазах? На рогах у джина», — я погладил себя по макушке и расхохотался, и стоявший передо мной пожилой недомерок в пластиковой под соломку шляпе обернулся и посмотрел на меня с осуждением.

Я отошел от ларька под сухую стену, поставил кружку на твердую, хорошо убитую землю и закурил. Взял кружку. Прислонился к стене, отпил большой глоток холодного пива и затянулся. Прищурившись, посмотрел вверх на большое, белое, пульсирующее солнце — не выдержал. Было три часа дня, но солнце все еще стояло в зените — это было невыносимо — в этом городе все не так, как везде. Я открыл глаза и сделал несколько больших глотков. Сигарета почти без дыма горела быстро, как бикфордов шнур. Сидеть сейчас где-нибудь в провинциальной парикмахерской, слушать из репродуктора последние известия и жмуриться от едкой струи холодного «Шипра» в лицо.

Я отнес свою кружку, прошел от ларька до конца стены и повернул за угол. Дом Тетерина оказался следующим. Это был прочный, каменный дом начала века, с крепкой дверью, с пружиной, которая захлопывала ее так же плотно, как в парадной у Иверцева, — похоже, все художники живут в таких домах. Я поднимался по удобной каменной лестнице, присматриваясь в ее прохладном полумраке к номерам квартир над высокими двустворчатыми дверями. Лестница была чистой, тихой, спокойной; мягкий свет со двора освещал мозаичные площадки, и кроме моих шагов на лестнице ничего не было слышно. Я подумал, что в этом доме тоже мир и покой, и здесь меня выслушают так же вежливо, как у Иверцева, и так же сообщат что-нибудь приятное перед тем, как вежливо выпроводить за дверь. Я остановился на площадке третьего этажа, найдя нужную мне квартиру. Из широкого с полукруглой фрамугой окна, через двор был виден угол противоположного дома и застекленная галерея, переброшенная от него к соседнему дому. Я присел на подоконник.