Борис Дышленко - Людмила

— Закурим, — сказал я себе и закурил.

Солнце, отразившись от стеклянной галереи, попало в окно и покрыло пылью носок моего башмака; струйка дыма от моей сигареты потерялась в широком луче.

«А какого черта мне здесь надо? — снова подумал я. — Почему, спрашивается, Тетерин? Только потому, что когда-то этот человек был наркоманом? Ну и что? Во-первых, он мог быть наркоманом десять лет назад, мог и раньше. Судя по всему, ему сейчас лет сорок, а то и больше. Во-вторых... Черт его знает, что во-вторых. Да и какую, собственно, связь все это может иметь с Людмилой? И какое мне до всего этого дело?»

Я воткнул сигарету в уголок оконной рамы и подошел к двери. Звонок был один, и никаких табличек не было видно. Дверь когда-то была обита дерматином, теперь изодранным и несколько раз покрашенным сверху коричневой краской. Я почему-то подумал, что он, наверное, живет один. Во всяком случае, это не должно быть коммунальной квартирой.

Я нажал кнопку один раз и некоторое время подождал. За дверью никто не отозвался. Я снова нажал кнопку и немного подержал так. Там послышался неясный звук, потом женский голос недовольно сказал:

— Имейте терпение.

Дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка.

— Кто вы? — послышался голос из полумрака, и мне наконец удалось увидеть два круглых глаза в светлых ресницах.

— Я от Иверцева, — почему-то соврал я, и только потом подумал, что здесь его могут не знать.

Но, видимо, знали, потому что женщина, сказав что-то неразборчивое, прикрыла дверь и потом снова открыла ее уже достаточно широко, чтобы я мог войти. Я осмотрелся. Дверь направо была открыта, там, по-видимому, находилась кухня — это я заключил по какому-то бульканью, доносившемуся оттуда, — прямо передо мной была дверь в комнату, тоже открытая, за ней была еще одна дверь. Прихожая, где я стоял, была обветшалая, пыльная с ненатертым паркетом, с темным, лоснящимся пятном на обоях под вешалкой — на ней сейчас висел только один яркий дамский зонтик. Пониже, на венском стуле была кучей навалена какая-то одежда. Я повернулся к женщине и посмотрел на нее: светло-рыжая, полнеющая дама лет сорока с интеллигентным лицом и тем совиным выражением, которое часто появляется на лицах интеллигентных дам после сорока. Одета она была по-домашнему, в какое-то невыразительное голубоватое платье, на полных, но еще не утративших форму, белых ногах сандалии. Она была среднего женского роста, но из-за отсутствия каблуков казалась ниже. Волосы убраны назад гладко, но не затянуты, и их рыжий цвет был уже разбелен сединой. Она посмотрела на меня прозрачными, круглыми глазами, подала руку.

— Я жена Александра Константиновича, — сказала она, — Инна.

Я пожал ее маленькую, неожиданно крепкую руку.

— Прокофьев, — сказал я.

Она ничего не спросила, смотрела на меня.

— Меня направил к вам Иверцев, — сказал я.

— Вы хотите посмотреть работы?

Я заметил некоторое оживление в ее круглых глазах. Я подумал, что им не так уж часто удается что-нибудь продать.

— Да, — сказал я, — хотелось бы.

— Вы коллекционер?

— Это слишком громко звучит, — сказал я.

Я подумал, что в Ленинграде, наверное, все коллекционеры наперечет, так что не стоит пережимать. Я спросил, скоро ли вернется ее муж. Она сказала, что обещал скоро, но он не всегда точен. Я понимающе кивнул.

— Но я сама могу показать вам работы, — сказала Инна. — Хотите?

Она отступила в сторону, приглашая меня войти в комнату. Я вошел.

Обстановка этой комнаты была нищенски убогой: две раскладушки по двум стенам, застеленные серыми суконными одеялами вроде солдатских; пара проволочных в завитках стульев, вероятно, украденных в каком-нибудь уличном кафе; обеденный стол у одной из стен, поставленный в изголовье раскладушки — обстановка не просто скромная, а именно нищенская и холостяцкая, странная для семейной пары, даже и очень богемной.

«Нет, тут не так просто, — подумал я. — И может быть, Ларин ошибается. Может быть, он выдает желаемое за действительное. Что-то похоже, что здесь живет наркоман, а может быть, они и оба наркоманы».

Я посмотрел на женщину: нет, она не была похожа на наркоманку. Она стояла, ожидая какой-то моей реакции на картины.

Картин в комнате было не много. Над раскладушкой висел довольно большой темно-синий пейзаж с какой-то речкой и ржавыми железными гаражами, на другой стене большая квадратная картина с противными рожами и рассыпанными по холсту хорошо написанными цифрами, еще какие-то картины на ту же тему, если это можно назвать темой. Я ничего не понял, но сделал вид, что все это мне чрезвычайно интересно. Я сосредоточенно смотрел на эти холсты, думая о том, как мне лучше повести разговор.