Борис Дышленко - Людмила

Сейчас он стоял, повернувшись ко мне худым, желтоватым лицом и глядел на меня без всякого выражения. И несмотря на то, что я только что слышал его голос, я не был уверен в том, что он вообще может говорить. Это был совершенно другой мир, покой которого я не в состоянии был возмутить. В этом было что-то притягивающее, что-то такое, к чему я и сам был как будто когда-то причастен, но этот момент был тогда безвозвратно упущен, и сейчас я не понимал, почему этот человек вызывает во мне такие странные чувства. Он кого-то напомнил мне, но если это впечатление было неуловимо, то потому, что я сам отказывался оформить его в конкретный образ. А может быть, это было не воспоминание, а наоборот, какое-то предчувствие. Я ощутил робость и неуверенность в себе. Он молча ждал.

— Мне дал ваш телефон доктор Ларин, — той же глупостью начал я. — Я хотел бы увидеть ваши картины... Побольше их... Потому что я видел...

Я подумал, что за чушь я несу. Я совершенно растерялся.

— Ларин, — безучастно сказал Иверцев. — Так, Ларин, — он снова замолчал.

«Ну хоть бы как-нибудь реагировал», — подумал я.

— Я видел у него вашу работу.

Иверцев безразлично смотрел на меня, молчал.

— Портрет, — сказал я. — Я хотел бы посмотреть еще. Если можно.

— Так.

— Извините, что отрываю у вас время...

— Время? — Иверцев как будто вышел из задумчивости. — Да нет, не беспокойтесь. Чем могу служить?

— Я хотел бы посмотреть ваши картины, — снова сказал я. — Дело в том, что я видел у доктора портрет, который произвел на меня большое впечатление.

— Да-да, я понял, — сказал Иверцев. — Ну что ж, прошу, — сказал он, никаким жестом не подтверждая приглашения — остался стоять, как стоял.

Я встал и, обойдя художника, подошел к стене. Чувство напряженности не оставляло меня, и присутствие Иверцева мешало мне смотреть. Я подумал, что лучше бы чувствовал себя, если бы он что-нибудь говорил, болтал бы любой вздор — все было бы лучше.

Мне показалось, что Иверцев смотрит мне в затылок. Я обернулся. Однако он уже стоял у письменного стола, беззвучно перекладывая какие-то бумажки. Я понял, что он уже забыл обо мне, и, отвернувшись к стене, принялся изучать картины.

Вернее то, что было, скорее, воспоминанием о картинах, потому что при той резкой и решительной манере, в которой они были исполнены, в них сохранялся какой-то вневременной покой, может быть, то отрешенное состояние, которое иногда появляется за городом в летний полдень, когда солнце на мгновение закроет набежавшее легкое облачко.

Это, конечно, субъективно, всего лишь впечатление зрителя — у кого-то другого оно может быть не таким, а если пытаться описывать сами картины, то это просто никому ничего не скажет. Тем более трудно сказать, в чем заключалась оригинальность этих картин, но их родство с тем портретом, который был в коллекции Ларина, для меня сразу же стало очевидным. Нежные зеленоватые и серебристые тона, легко коричневые, песочные, бежевые — они создавали осторожный, не теплый и не холодный колорит, проникали исподволь, были отдалены, отнесены в глубину. Но дело даже не в красках — сами картины, спокойные несмотря на динамичность рисунка, почти не выступающие из фона, почти не моделированные портреты, неуловимые, странные, безлюдные пейзажи, сохраняющие только саму идею пейзажа, — такие, какими они бывают при попытке вспомнить или во сне. Вот интересно, его работы действительно производили какое-то остаточное впечатление памяти, чего-то когда-то виденного и забытого или собирающегося наступить, какого-то мимолетного ощущения, которое должно вызвать сейчас длинную цепь ассоциаций и как будто вот-вот вызовет, но никак ничего не вспомнить и предчувствие остается только предчувствием, — так и существуешь в этом пограничном состоянии. Впрочем, я вообще ничего не могу понять, и это отнюдь не самоуничижение — просто, когда я вижу что-нибудь совершенно очевидное, именно то, в чем, логически рассуждая, невозможно усомниться, я прихожу в недоумение — абсолютная идентичность сбивает меня с толку, она кажется мне невозможной. Если глаз твой искушает тебя — вырви его.

Женщина лет тридцати с каким-то предметом в руках вошла в комнату. Я проводил ее взглядом и хотел продолжать осмотр, но увидел, что Иверцев стоит, прислонившись к столу и смотрит на меня. Взгляд его сейчас был немного другим, не таким отчужденным.

— Хотите что-нибудь спросить? — сказал Иверцев.

— Нет, — сказал я. — Есть вещи общеизвестные, и я не хотел бы задавать такие вопросы профессионалу. Но в ваших картинах есть что-то другое, чего я не понимаю и о чем не могу спросить. Есть впечатление двойственности — конкретность, которую невозможно определить. Но это мое впечатление, — сказал я.