Борис Дышленко - Людмила

— Я голодна, — сказала Людмила.

Я тоже успел проголодаться к этому времени. Здесь подавали все то же, что и в той новомодной стекляшке, только все было лучше приготовлено, так что некоторое время мы молчали.

— Здорово, — сказала Людмила, совершенно земным жестом приложив руку к животу.

Я улыбнулся.

Официант унес тарелки и поставил на стол вазу с фруктами. Людмила открутила от грозди виноградинку, положила в рот.

— Все хорошо, — сказала Людмила, — все будет хорошо.

Какие-то тени, мужские и женские, проскользили мимо нас к эстраде. Я откинулся на спинку стула, смотрел. Теперь я все знал о Людмиле, и здесь она была такой же, как там, на ступеньках апсиды.

— Вы попали на кладбище, — сказала она. — Искали сад, а попали на кладбище.

Это она сказала тогда. Я не склонен к ностальгии, но сейчас я с сожалением осознал, что все эти детали теперь будут существовать всегда и всегда порознь, отдельно, и у меня больше не будет повода придти туда.

— Ты сказала тогда, что хотела бы, чтобы я был с тобой, — сказал я, — теперь я с тобой.

— А тогда? — спросила Людмила. — Тогда не был?

— Был, — сказал я, — но не так, как сейчас.

— Что... тогда? — спросила Людмила.

— Тогда? — сказал я. — Тогда я, наверное, помешал бы тебе. Я был по ту сторону, — сказал я сейчас, — по ту сторону настоящего. Теперь оно прошлое.

— Но все-таки что же изменилось? — спросила Людмила.

Я не стал рассказывать ей про сеанс гипноза, виденный мной в музыкальной раковине, да и какое он имел ко всему этому отношение? Так, иллюстрация. Я просто сказал ей, что кольцо Мёбиуса разомкнулось.

— Этот берет, — спросил я, — ты специально надела его?

— Специально, — сказала Людмила, — чтобы ты увидел, что он действительно голубой.

— Кольцо Мёбиуса разомкнулось, — сказал я.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мной, — сказала Людмила, — всегда хотела. И хотела, чтобы всегда был.

— Да, — сказал я.

— А теперь я уезжаю, — сказала Людмила, — под всеми алыми парусами, как ты сказал тогда.

— Да, — сказал я, — мои дела здесь тоже закончены. Я все успел.

Я достал из кармана конверт, положил его на стол, туда, за хрустальную вазу, на крахмальную складку, на скатерть. Людмила не смотрела на конверт. Смотрела на меня. Долго, долго смотрела на меня. Потом она протянула руку через стол. Осторожно пальцами коснулась моего лица.

— Это из-за него? — спросила Людмила.

— Нет, — сказал я, — это старые счеты. Старые счеты.

Я подумал, что я, пожалуй, еще не все успел, как сказал Людмиле, что осталось сделать еще один штрих, но это действительно были старые счеты, и ей не обязательно было об этом знать.

Музыка кончилась, и на мгновение наступила тишина. Казалось, никто не говорил и не смеялся. В тишине какие-то тени проскользили мимо нас, к своим столикам.

Мы встали. Подошли к эстраде, к музыкантам.

— Когда-то, в старые годы был такой фокстрот, «Блондинка», — сказал я трубачу. — Если вы помните...

«Мастрояни» кивнул, поклонился, топнул четыре раза ногой.

Оркестр грянул дружно, как одна музыкальная машина — здешние «лабухи» не признавали оттенков. Но это было даже хорошо, все нюансы были наши с Людмилой и мы все выполняли как следует. В бодром ритме мы обежали площадку, вернулись в центр, задвигались влево и вправо, и я чувствовал, как упруго изгибается ее позвоночник при каждом движении бедра, и предплечье ходит вверх и вниз свободно и легко и все наши движения легки и согласны вперед и назад и влево и вправо, и пока играла музыка, мы еще раз успели обежать всю площадку и снова отстучать я левой, она правой, сколько там полагалось, и, наклонившись, еще — влево и вправо, — я и не думал, что она умеет так хорошо танцевать.

— А ты думал, я синий чулок? — усмехнулась Людмила.

— Ты кокетничаешь, — сказал я, — я никогда так не думал.

Вернулись за стол. Курили, слушали, как оркестр наяривает какое-то примитивное диско. И мы сидели и смотрели друг другу в глаза и пили прохладное и прохладное на вкус вино, и музыка нам не мешала.

Но была одна деталь, один персонаж, роль которого была мне неясна, но может быть, это был персонаж из другого сюжета?

— Там один, в синем блейзере с клубной эмблемой, — я описал ей его. — Я видел его в Ленинграде. Там, на лестнице. Он приходил к Торопову. Может быть, это ничего не значит, может быть, просто какой-то коллекционер или еще кто-нибудь, но мне он показался каким-то, — я затруднился. — Ну, не очень подходящим для этих мест. Трудно определить...