Борис Дышленко - Людмила

На широкой асфальтовой террасе перед больничным моргом стояли несколько грязно-белых с черной полоской автобусов, довольно много пестро по-летнему одетого народа (мужчин и женщин) медленно перемещались внутри своей массы, и отдельной черной группкой справа у входа дожидался духовой оркестр. Сияли ярко начищенные инструменты, но трубача с высоко понятыми бровями не было здесь. Он еще тогда перестал с ними играть. Оркестр снова пришел в движение, и под звуки вновь загремевшего марша четверо мужчин вынесли, толкаясь в узких дверях, закрытый красный с черным глазетом гроб. В раздающейся толпе понесли его к автобусу, приподняв, вставили и затолкнули внутрь. В тот же автобус забрались несколько мужчин и женщин со знаками траура на одежде. Черные, как пыльные мухи, музыканты поднялись в другой автобус, затащили туда тубу и барабан. Весь кортеж съехал по пандусу с террасы и, развернувшись, покатил в сторону Баязета — наверное, кладбище находилось теперь где-нибудь за Верхним Седлом. Я понял, что моя школа навсегда лишилась своего самого захватывающего зрелища. Я засмеялся и пошел в пансионат, чтобы еще немного поспать. Я был совершенно разбит и почти счастлив.

Оркестр из пяти или шести человек играл на невысокой, деревянной, почерневшей от времени эстраде в стиле «Модерн», под навесом на металлических, украшенных растительным орнаментом столбиках прямо напротив входа на окруженную сеткой летнюю площадку ресторана, и трубач с удивленно поднятыми бровями был здесь. Он был похож на постаревшего Мастрояни. В прежние времена он был похож на молодого Мастрояни, но тогда у нас еще не был известен этот актер. В те годы я часто наблюдал его из окон нашей школы в команде бредущих за гробом музыкантов или в той же команде, но уже в кинотеатре «Аванти», где перед сеансом всегда исполняли одно и то же заученное наизусть попурри, а несколько лет спустя — сквозь вот эту теннисную сетку, окружавшую и тогда место, где я теперь сидел. Тогда я еще не бывал в ресторанах, а если б и бывал, то вряд ли он бы запомнил меня, но зато — это я выяснил позже — он запомнил фокстрот «Блондинка».

Между эстрадой и тяжеловесным, выстроенным в мавританском стиле зданием ресторана помещался буфет, стандартная коробка из голубого пластика, перед которой выстроилось в ряд несколько ярко-красных вертящихся табуретов.

На Людмиле был светлый, кажется, полотняный костюм и белая сумка через плечо, и голубой берет на светлых волосах больше не вызывал у меня ревности. Когда мы встретились, она с тревогой посмотрела на мое лицо, но ничего не сказала. Мы сидели за покрытым крахмальной скатертью столиком — их помещалось довольно много на площадке, — но место для танцев перед эстрадой еще оставалось.

— Сегодня мы, наверное, наконец, потанцуем, — сказала Людмила. — Помнишь, мы хотели однажды?

Я помнил и помнил весь тот вечер и, что она мне в тот вечер сказала, только тогда я подумал, что она говорит о чем-то другом, а теперь то, другое уже состоялось, но то, что она действительно имела в виду тогда, теперь стало невозможным.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мной, — сказала в тот вечер Людмила, но я думал, что она хочет только, чтобы я был на ее стороне.

Я подумал так тогда, потому что еще она сказала, что, увидев меня из окна, поняла, что я тот, кто может ей помочь. Да, она увидела меня из окна своей «башни». Оттуда можно увидеть не только далеко дымящийся пейзаж, но если поглядеть вниз, то еще двор противоположного дома, мастерскую «мазилы», гараж и двух человек, разговаривающих возле черной «волги» — одним из них мог быть я. И тогда же, она как будто сама себя опровергла, сказав, что я тот, кто меньше всех этого хочет. Меньше всех хочет помочь ей? Нет, не хочет, а заинтересован — она в этом видела разницу. Тогда, сказала она, она поняла, что нужные ей доказательства находятся у меня. Да, я подумал, что ради них она готова пожертвовать всем и мной в том числе, но оказалось, что я неверно понял ее.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мной, — сказала она.

Теперь я был с ней, но так, как понял это тогда.

Белую скатерть на круглом столе пересекали четыре крахмальные складки и, пересекаясь между собой, образовали квадрат. Тяжелая хрустальная ваза с букетом хризантем была поставлена точно посередине квадрата, но тень от цветов, не помещаясь, ломалась на складке. Официант принес заказ и окончательно разрушил симметрию. Я снял очки и положил их на скатерть.