Борис Дышленко - Людмила

Кипилин «жигуль» стоял на Авиационной, я не запирал его и даже не вынул ключ зажигания — кто здесь посмеет его тронуть кроме самого Кипилы. Выйдя из пансионата я нашел его там, где оставил — я считал, что теперь могу вести себя как угодно нагло. Я развернулся и поехал мимо своей бывшей школы и Хлудовской больницы, по Баязету, только теперь вниз; на тормозах спустился по Крутому спуску и дальше не спеша к вокзалу. Там я тоже не стал запирать машину — просто захлопнул дверцу. Вошел в старинное, в стиле «Модерн», здание вокзала — ничто здесь не изменилось: таким же был черно-желтый пол из керамической плитки, так же делили потолок на квадраты темные балки из мореного дуба и даже скамейки были на тех же черных, чугунных, с растительным орнаментом боковинках. Я вспомнил, что не заходил сюда в день приезда, а прошел тогда перроном на площадь. Я подошел к кассе, окошечко которой было закрыто, и там топталось несколько человек: местных или «диких» потому что организованные курортники обычно берут билет в два конца. Эти же, которые ждали здесь, видимо, надеялись на что-нибудь, что останется от брони. Я не бронировал место, так как не знал точного срока своей командировки. Я не знал тогда, что это зависело от меня, но теперь она кончилась. Однако мне не пришлось ждать. Оттеснив длинного, как уж, в бейсбольной кепке человека, я постучался в окошко, сунул туда удостоверение и получил билет. Все просто.

Я сел в машину и, объехав здание вокзала, остановился у багажного отделения. Сдал в багаж чемодан. Было смешно сдавать такую поклажу, но я решил, что лучше не иметь при себе «шоколад», да и таблетки в харьковской упаковке мне ни к чему — сдал все это. Развернувшись, я по Краснодонскому проспекту спустился к площади у «Минрозлива» и медленно и вежливо проехал по проспекту Мира, пропуская то и дело переходящих дорогу курортников, к Абасу и дальше мимо галереи в сторону Колоннады, проехал два квартала вверх по улице, название которой забыл, но помнил, что милиция находится сразу за дворцом пионеров, огромным, краснокирпичным зданием с двумя островерхими башенками — когда-то я ходил туда (во дворец пионеров, а не в милицию) заниматься в изостудии рисованием. Я поставил машину перед отступившим в глубину сквера двухэтажным особнячком, украшенным несколькими табличками вокруг дверей, там же стояла еще пара «жигулей» и один милицейский «газик». На этот раз я запер машину.

Я поднялся по лестнице. Когда-то этот особнячок, наверное, кому-то принадлежал, и, наверное, здесь было уютно, но не на моей памяти. При Советской власти его, не считаясь с архитектурой, разгородили на множество мелких клетушек, с тех пор не раз и не два перекрашивали, но специфический милицейский запах въелся за эти десятилетия во все поры этого дома: и в дерево, и в камень, и даже в стекло. Но и в любом случае это было не из тех мест, которые вызывают ностальгию, и я пришел сюда не за воспоминаниями. Я прошел по коридору мимо двух закрытых дверей и полуоткрытой двери в паспортный отдел, кабинет Кипилы почему-то был рядом. Я не стал стучаться, просто открыл дверь и вошел.

Широкий и плоский Кипила сидел в глубине кабинета под портретом своего изящного тезки, за большим полированным столом. По эту сторону, немного сбоку сидел бледный и растрепанный с вытаращенными глазами Зигфрид. Я подошел к столу, посмотрел на Зигфрида.

— Брысь, — сказал я ему.

Зигфрид повернул вытаращенные глаза к Кипиле. Кипила кивнул. Зигфрид встал, сгорбившись, пошел к дверям, тихонько закрыл их за собой. Я бросил ключи на стол.

— Я пригнал твою машину, — сказал я Кипиле, — она в порядке.

Кипила ничего не придумал, кроме как сказать спасибо.

— Пожалуйста, — сказал я.

Я сел, закурил. Молча смотрел на Кипилу, думал, что мне с ним делать.

— Так что будем делать? — спросил я его наконец.

Кипила положил обе руки на край стола. Может быть, затем, чтобы я видел их.

— Хочешь, чтоб я его арестовал? — осторожно спросил он.

— Мелочь, — сказал я. — Это мелочь. Ты давно должен был его арестовать. А директор, а Маджид, а наш одноклассник?

В блеклых глазках Кипилы мелькнуло беспокойство. Как будто что-то шевельнулось в прозрачной воде.

— Одноклассник? — с надеждой переспросил Кипила.

Да, он боялся. И он надеялся что-нибудь выторговать.

— И директор, — сказал я. — Ты говорил, он твой друг. Этот парень, с которым ты иногда играешь в преферанс. Маковая плантация тоже не мелочь. Тоже наш школьный товарищ. Пацан, — усмехнулся я. — Ну а наш одноклассник, это уж само собой.