Борис Дышленко - Людмила

Я вспомнил, как застыло лицо доктора и каким отчужденным стал его взгляд, когда я спросил его, не помогает ли ему его профессия в составлении коллекции. Я неточно сформулировал тогда свой вопрос, но истина оказалась именно в ошибке.

Образ, сложившийся помимо моей воли и, видимо, опровергавший инертную логику созданной мною и поработившей меня теории, именно из-за нее не мог внести поправку в мои рассуждения, не мог даже быть оценен в ходе этих рассуждений и, высказанный как случайная оговорка, был забыт мной потому, что не отвечал моим представлениям об этом деле. И я не заметил тогда закономерности событий, целого класса явлений, оттого что они были внешне так же обыденны, как детали меняющегося пейзажа на моем пути. Не замечать эту закономерность было для меня так же естественно, как не обращать внимания на подъезды, мимо которых я проходил. Из общей массы лиц и предметов нужно было выделить явления, повторяющиеся в большинстве случаев, но я ничего такого не находил. А ведь я и тогда чувствовал один и тот же упорно повторяющийся цикл, круг действий, совершающийся вокруг меня, в кульминационных точках моего расследования, там, где, как позже выяснилось, было особенно горячо или совершалось что-нибудь важное. Что же это были за действия и что за предметы? Маленькая ложь, между делом и для успокоения сказанная мною Людмиле. Маленькая ложь о том, что человека сбила «скорая помощь», и реакция Людмилы на эту ложь. Но этой лжи предшествовала драка, а потом убийство одного из значительных, а главное, хорошо информированных преступников. Или тот случай, когда я в своем поспешном бегстве от разъяренной женщины чуть не попал под машину. Под какую машину? Или мотоциклист, внезапно выскочивший из ворот докторского дома. Он чуть не сбил меня и сам едва успел проскочить под носом у кареты «скорой помощи». Нет, он, конечно, не имел никакого отношения к преступлению, этот мальчишка, но всегда, когда очередной эпизод приближался к своей развязке, что-то непременно двигалось, вращалось и шумело вокруг, как на киноплощадке, где для достоверности создается какой-то динамичный фон. Может быть, так же было и в случае с похищением, но меня не было там: как всегда я опоздал на несколько минут, и, поднявшись по деревянной скрипучей лестнице в башню, в сиротливых сумерках белой ночи я увидел на столе серый томик Александра Грина, карту никогда не существовавшей страны, бутылку и три бокала с недопитым красным вином. Это красное вино...

Так в какую же машину можно было в присутствии многих свидетелей затолкать упирающуюся и взывающую о помощи женщину?

Динамичный, существующий только для достоверности фон, перестает быть фоном — «скорая помощь» выезжает на передний план.

— Почему ты сказал, «скорая помощь»? — спросил Гена.

— Все государственное, — сказал я, — плантация, машина с подъемным краном, «скорая помощь». Можно забрать льва с Дворцовой набережной, можно человека. Никто не спросит.

Ночью все кошки серы, и ты не знаешь, кто это в сером, может быть, в светло-сером неохотно, как будто подталкиваемый кем-то в спину, поднимается по уже закончившемуся Баязету дальше по каменистой дороге к одному из разлогов в горной цепи, окружающей город — этот разлог называется Верхнее Седло. Когда-то со своим самодельным этюдником туда уходил самодеятельный художник в соломенной шляпе, чтобы писать свои никому не нужные, пылившиеся на белых стенах, похожие друг на друга этюды, а теперь к Верхнему Седлу — я так и запомнил его уходящим — уходит кто-то другой. Кто-то такой же, как ты, а то, зачем он идет, не имеет к тебе отношения. Задумаешься, попытаешься вспомнить и вдруг спохватишься: ты ли вообще был на той стороне или кто-то другой, посторонний притворялся тобой. Может быть, Прокофьев? И это он, а не ты, передал директору те четыре упакованных плитки, которые можно было бы принять за обычное поощрение работницам цеха, и это он договаривался с Маджидом — ведь ты не знал того места, где он спрячет для тебя мумиё. И это его светло-серый пиджак мелькнул тогда на перроне, и он пересек оживленный проспект и ступил на тротуар, там где темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и он же, споткнувшись, зашагал по зеленой лужайке, когда ты наблюдал за ним из окна: одного из трех в том загибавшемся дугой коридоре. Ты наблюдал. Ты всегда знал: не избыть соглядатая. Ты всегда знал: соглядатай ты сам. Ты знал это с детства, с тех пор, как однажды в больнице подменили ребенка, выпустив другого вместо него. Как это грустно — в течение стольких лет вести ежедневный полный боли и ненависти бой. Бой с тенью. Твои удары поражают пустоту, но вокруг тебя падают люди, и по мере того, как они один за другим опадают, ты все чаще задумываешься о том, нет ли среди них и тебя. Ведь если ты перестаешь чувствовать свое существо, если ты наблюдаешь свое тело снаружи, как ты можешь узнать, кто из вас жив? Но вдруг однажды, когда светит особенно яркая южная луна, и на каменистую дорогу вот так падает длинная тень, да, однажды ты понимаешь, что эта тень не твоя. Здесь ты видишь ее, а не ту, которую некогда видел под низкой аркой чужого двора много лет назад, тому, давно, годы, века... Все дело в том, что фонарь, стоявший напротив ворот, светил тебе в спину. И... неужели там нет никого? Мой сонный разум рождает чудовищ. Он населил мир призраками. Но привидения... Они не имеют тени, потому что не может тень отбрасывать тень. Но может быть, может тогда тень отбросить живого? Или мертвого. При особенно сильной луне. Бросить наземь. Брошенный наземь мертвец и над ним восставшая тень. Она уйдет с револьвером в руке — что тогда? Но я не допущу этого — я, наклонившись, увижу, как гаснет ненависть в твоих глазах и мое собственное лицо мутнеет и исчезает в них.