Борис Дышленко - Людмила

— Так есть грим, — сказал он, — это лучше.

— Давайте грим, — сказал я, — действительно, лучше.

Я долго работал над своим лицом. Синяки под глазом и на подбородке были теперь не слишком заметны, но мне показалось, что я стал похож на хорошо подготовленного к похоронам покойника. С этим было ничего не поделать. Я надел темные очки и вышел из лавочки на заполненный пестрой, разноголосой толпой проспект.

Метров пятьсот от Абаса до вокзала, это было одно из самых людных мест в городе — Гальтский Бродвей. Разноцветные зонтики и воздушные шары, шляпы таких фасонов и расцветок, которые только здесь женщины могли себе позволить, а ниже обнажено все, что считается приличным обнажать. Меня это уже не раздражало, но угнетало, видимо, я еще не достиг нужной кондиции. Сделав несколько неуклюжих маневров в этой толпе, я оказался у подножия широкой лестницы, прерывающей галерею. Я поднялся по ней на протянувшуюся под горой над проспектом террасу и повернул налево, в кафе, которое заметил здесь в день приезда. Модерняшка с ячеистой крышей на металлических штангах, пластиковые столики и стулья и такая же стойка в конце. Еще был музыкальный автомат, у которого несколько подростков спорили за право на шлягер. Народу было достаточно, но пара свободных столиков все же была. Оба у самого входа: почему-то советская публика предпочитает забиться поглубже. Я думал, что здесь самообслуживание, но ко мне подошла официантка и указала на один из этих столиков. Выпив еще одну рюмку коньяку, я наконец смог поесть и подумать.

Спасший меня вчера Размик не рассказал мне ничего нового, только подтвердил мои подозрения на счет татауированного коротышки. Теперь я понимал, что это не Маджид, потому что Маджид не стал бы искать у меня упаковку харьковского анальгина. Мне уже приходило в голову, что это мог быть Кипила, потому что я ни с кем больше не разговаривал о Полковом, но мне было интересно, за кого они меня здесь принимают, и, опять же, зачем им нужна эта упаковка, ничтожная часть того, что там было. Разве директор не мог допустить, что я просто для своих нужд стянул у него пачку лекарства? Конечно, если б я выпил такую таблетку, последствия были бы непредсказуемы, и это могло оправдать его беспокойство. Труп человека, умершего от передозировки и найденная при нем упаковка заштампованного в таблетки морфина... Учитывая то обстоятельство, что покойник был командирован именно на этот завод, происшествие повлекло бы за собой серьезное расследование. Пожалуй, не помогла бы и дружба с лучшим человеком района.

«Стоп, — сказал я себе, — ты в этом уверен?»

Я задумался на эту тему, и пришел к предположению, что если бы расследование опять проводил мой одноклассник, то никакой упаковки, по всей вероятности, при покойнике б не оказалось. Я подумал, что его толерантность в отношении Зигфрида вполне объяснима, несмотря на то, что тот все так же надувал своих друзей, снабжая гальтских подростков «анальгином», к которому он, видимо, по-прежнему имеет доступ. Нет, неуклюжая провокация на пляже вовсе не была попыткой сесть мне на хвост. Кипила понял, что мне известно о переработке левого опия, и хотел узнать, как я воспользуюсь полученной информацией, то есть не захочу ли ли я войти в долю и получать дивиденды. А когда я не клюнул на соблазнительное предложение, они попытались отобрать у меня улику. Да, Кипила, директор, Зигфрид — все это одна шайка, и Зигфрид был одним из звеньев этой цепочки. Для дополнительной конспирации. Через него директор осуществлял связь с Ленинградом: с Полковым, который там передавал наркотики светло-серому, впрочем, тот и сам, как мне рассказал следователь, побывал здесь. Разумеется, Маджид в этом тоже участвовал, он поставщик сырья. Я опять подумал, знает ли он о моих истинных намерениях. Конечно, Кипила и Зигфрид не обязательно посвящают его во все подробности, но я при встрече с ним отрекомендовался от Зигфрида, и он мог спросить его обо мне. В принципе это теперь не имело значения. Я подумал, что узнаю это, когда буду забирать «мумие».

Я расплатился, вышел из кафе и, спустившись на Абас, пошел к Колоннаде.

Да, Маджид — Бенефистов — Полковой — Светло-серый. Учкен — Гальт — Ленинград — Стокгольм. Опиум-сырец — то самое «мумие» — через Бенефистова приходил в Гальт, где на химфармзаводе его перерабатывали в морфий. В виде таблеток его заштамповывали в упаковку из пластика и фольги с названием какого-нибудь безобидного лекарства, в данном случае анальгина. Отсюда с курьером наркотик отправлялся в Ленинград, а из Ленинграда в Стокгольм, куда регулярно ходил теплоход «Академик Юрьев». Деньги от продажи, вероятно, поступали на счета преступников в каком-нибудь из тамошних банков. Это были не слишком большие по западным меркам деньги и поэтому не привлекали внимания, но здесь... А часть гонорара их стокгольмский агент Людмила Бьоррен выплачивала порножурналами, можно сказать, натурой, ведь это была ее собственная продукция. Надежней и безопасней, чем любая валюта: в отличие от последней не наказываются высшей мерой, а здесь, где порнография запрещена, расходится быстро и по хорошей цене. Имело смысл.