Борис Дышленко - Людмила

Я неохотно шел по каменистой дороге. Мне слишком много удалось узнать за последнее время, и мне не хотелось узнавать остальное, но я все-таки шел, чтобы это узнать. В этом не было больше необходимости. В сущности, мои дела здесь были закончены. Сейчас я шел неспешно, неохотно, как будто сам себя подталкивал в спину. То, зачем я шел, не имело отношения к моей командировке — это были второстепенные вопросы, возникшие в ходе расследования, и концы мог подчистить кто угодно другой, — но слабая надежда на то, что кощунство все-таки не состоялось... Презумпция невиновности заставляла меня использовать все средства, особенно, когда дело касалось... Меня самого? Ну да, можно сказать, что меня. Я спрашивал себя, зачем я делаю это теперь, после того, как уже «похоронил мертвеца», и тем не менее я шел. Я насколько мог пытался оттянуть это время. Ночь была темна и нежна. Кремнистый путь блестел и так, блестя (на эту сторону не падало никакой тени), заворачивал налево за выступ, за каменный отрог одной из двух образующих это «Верхнее седло» гор. Там, за выступом, находился освещенный луной вход в пещеру — все неровности ломаного камня были отчетливо видны в ее свете. Я достал припасенный с утра фонарик (сейчас я вспомнил, что забыл сменить батарейку, но ничего) и еще с минуту постоял перед черным провалом, а потом, набрав в легкие побольше воздуха, нырнул.

В густой темноте я нажал кнопку фонарика и осветил пространство насколько хватило рассеянным светом с неровным более светлым кружком посредине. Там в центре (я хорошо помнил эту пещеру) была расходящаяся наверху двумя сводами или, может быть, арками — как назвать — естественная колонна. Светлый кружок попадал как раз на ее основание, почти круглое и диаметром около полуметра. Я повел фонариком вверх и направо, осветил свод, часть потолка — дальше уже все терялось в темноте. На секунду правая стена осветилась ярче, и я услышал шум проехавшего автомобиля. Я посветил себе под ноги и прошел несколько шагов в глубину пещеры, потом снова поднял фонарик, осветив рассеянным светом правую сторону. Неглубокая, немного выше моего роста ниша, формой и пропорциями похожая на выдолбленный в стенке гроб. Подходящий гроб для моего мертвеца. Я усмехнулся. В верхней части, на высоте моих плеч, тоже естественное, углубление — я направил на него кружок. Там, вроде бы, все было по-прежнему, а вложенные нами туда когда-то один на другой два камня как будто еще сильней заросли мхом. Я подошел ближе, и, протянув руку, прикоснулся к заросшему мхом углублению между камнями. Похоже, что все, как было, но я протянул правую руку с фонариком и попробовал приподнять верхний камень — он приподнялся. Лоскутья оборванного мха приподнялись вместе с ним. Что ж, это еще ни о чем не говорило — во время своей сентиментальной прогулки Прокофьев заодно мог проверить и наш старый тайник. Поднатужившись, я вытащил камень из углубления, чуть не уронив другой, подпиравший его, себе на ноги. Положил камень на землю у своих ног, разогнулся. Снова посветил фонариком в углубление. Высветил облезлый, в пятнах темной ржавчины бок жестяной коробки. Вытащил ее вперед. Некоторое время рассматривал остатки многокрасочной когда-то китайской пагоды, раскидистого дерева рядом с ней, сверху, над пагодой, полукругом расположенную надпись «Лянсинный чай». Легко открыл верхнюю крышку, под ней была еще одна, некогда блестящая, теперь покрытая ржавыми пятнами, изъевшими прейскурант других сортов Кузнецовского чая. Постоял. Фонарик светил совсем слабо, и надо было торопиться. Я вздохнул и открыл вторую крышку.

Нашего клада не было в коробке. Не было и промасленных тряпок, в которые он был завернут. В мутно-прозрачном полиэтиленовом пакете были упакованы четыре плитки шоколада «Ленинград». Я развернул пакет, вытащил из него одну плитку. Выдвинул из обертки твердый, упакованный в серебряную фольгу брикет. Разорвал фольгу. Нет, это был не шоколад, это не было даже похоже на шоколад, хотя цвет и трудно было разглядеть в свете «садящегося» фонарика. Это было похоже на мумиё, но это было и не мумиё — это был опиум-сырец, упакованный в обертку от шоколада.

Я стал видеть гораздо лучше. Ярче заблестела открытая внутренность коробки, и стали рыжими темные пятна ржавчины на этой светлой поверхности, и цвет сырца стал зеленовато-коричневым — все стало отчетливо видно в белом луче фонаря, более яркого, чем мой.

— Ну, как мумиё? — услышал я сзади довольно высокий, но твердый голос, в котором я узнал голос моего портье.