Борис Дышленко - Людмила

Какой-то абрек в милицейском мундире подошел и остановился напротив меня. Я поднял ему навстречу бокал, залпом выпил его. Он что-то строго сказал, но за грохотом музыки я не услышал слов.

— Все вопросы к Кипиле, — ответил я.

Его рот открывался и закрывался, но я даже не пытался услышать.

— Он первый в деревне, — сказал я, — в классе он был последним.

Он снова заговорил. Мне показалось это длинной цитатой из какой-то современной пьесы, может быть, Беккета. Потом он кончил цитировать, отвернулся, заложил руки за спину и не спеша пошел в сторону стойки и оттуда к ступенькам. Диалога не получилось, я заткнул бутылку полиэтиленовой пробкой и отправился следом за ним.

Путь в гору по темным улицам оказался на этот раз трудным и долгим, и время от времени я останавливался, чтобы отпить из горлышка коньяку. Я шел по Крутому спуску и по Баязету и по Авиационной, равнодушно мимо двух каменных тумб, заменявших ворота в наш двор, мимо школы и Хлудовской больницы. Наконец я остановился, как рыцарь, оторвавший от губ свой рожок, перед стенами темного замка. Я стоял, как рыцарь, покачиваясь после долгой дороги. Замок спал. Сунув бутылку в карман пиджака, я обошел его, и, поднявшись по ступенькам, вошел в подъезд.

После уличной темноты свет за остекленным барьером показался мне слишком ярким — я забыл надеть перед входом снятые по пути очки. Кузина Зигфрида, откинувшись на спинку жесткого стула, округлила глаза.

— Что с вами! — воскликнула она. — Кто вас так? Вас ограбили?

— Мужья и братья обманутых красавиц, объединившись, намяли мне бока.

— Вы меня разочаровали, — сказала она с игривой суровостью. А может быть, с суровой игривостью. Во всяком случае, в одном было что-то от другого, и во всяком случае, я понял бы, что шатенка не окончательно потеряна для меня, если бы вообще хотел что-нибудь понимать, но сейчас я только охнул и ухватился за бок, на что она очень участливо спросила, не подняться ли ей со мной сделать компресс.

— Как приятно быть раненым, — усмехнулся я, пересилив себя. — Не верьте таким, как я. Это я специально, чтобы вызвать сострадание. Это способ обольщения — мужчины коварны.

Мне в самом деле было очень плохо, и я не хотел, чтобы еще она стала досаждать мне своими хлопотами.

«Не вышло ничего, — сказал я, поднявшись к себе, — ни союза трех сердец, ни блестящей победы, только длинная цитата из Беккета в «сцене у фонтана».

Я, не раздеваясь, повалился на диван и до подбородка натянул на себя покрывало. Меня знобило.

...Тонкий, как будто нарисованный по черному прерывистой желтой линией контур, обозначивший дверь. Его залило желтым светом, и черный силуэт появился в прямоугольнике — он шагнул. Дверь закрылась, я услышал, как он тихо прокрался по мягкому ковру. В темноте я не видел тени, но слышал ее. Тяжело и хрипло вздохнул диван, тень Прокофьева шепотом окликнула меня оттуда, но я не отозвался.

Мне не хотелось просыпаться, и несколько раз я пытался заставить себя заснуть, но получался не сон, а так, какое-то полуобморочное существование в духоте, потому что я натягивал на голову покрывало. Я обливался потом не то от похмелья, не то от жары, и мне никак не удавалось устроиться, чтобы не лечь на ушибленное место. Наконец я вылез из-под покрывала, подтянулся на подушки и полусидя закурил.

Видимо, мне все-таки удавалось иногда засыпать, потому что я не слышал, как ушел Прокофьев. Я взял стоявшую на полу бутылку и отпил немного коньяку. Сидел, курил. Потом встал, проковылял в ванную. Все тело болело и было в синяках, но лицо не очень пострадало, только заплыл правый глаз от первого удара чьим-то ботинком. Я попытался подмигнуть своему отражению и, засмеявшись, когда это не получилось, охнул от острой боли под лопаткой.

Холодный душ немного оживил меня. Я побрился, слева на подбородке тоже была ссадина. Я осмотрел свой светло-серый костюм, — он пострадал меньше, чем я. Другой такой же висел на плечиках в шкафу, но я пока не стал его трогать. Подумал, что он может мне еще пригодиться. Надел тот же, только влажным полотенцем пришлось почистить рукав и правую фалду. Хорошо было бы погладить брюки, но здесь некому было этим заниматься. Рассовал по карманам бумажник, документы, сигареты, носовые платки, анальгин. Спустился вниз. Пожилая дама сидела за перегородкой, она не сказала мне никакого комплимента. Сдал ей ключ.

В кафе «У фонтана» я выпил две чашки кофе и попытался съесть яичницу, но ничего у меня не получилось. Я почувствовал, что еще надо выпить. Выпил у стойки рюмку коньяку и, перейдя Абас, пошел вверх по Партизанскому проспекту, вдоль галереи лавочек, пока не нашел одну галантерейную. Я попросил дать мне набор косметических теней, и продавец с удивлением поднял голову, но, посмотрев на меня, понял, что я имею в виду.