Борис Дышленко - Людмила

Трое это не много, и я шагнул им навстречу и зашагал по твердому и не слишком скользкому булыжнику вниз. Я знал, что мне делать, и был уверен в себе. Сигарета еще дымилась между моих пальцев, я не стал выбрасывать ее. Я еще затянулся, прежде чем послать мая-гири — такой японский удар: вы поднимаете ногу на уровень колена другой ноги и резко выбрасываете ее подошвой вперед. Все это немного сложнее и состоит из нескольких движений, но гораздо дольше описывать, чем показать. Показ не удался.

В разных иностранных фильмах, кажется, даже в «трофейных», я помню, любили показывать, как в самый неподходящий момент какой-нибудь комический персонаж, шлепается на землю, подскользнувшись... на банановой корке. В нашем кино такой кадр ни за что б не прошел, потому что любому было бы ясно, что кожуру подложили специально для этого комического кадра. В нашей стране, из всех экзотических фруктов самый популярный и самый недоступный — этот самый банан, и когда их где-нибудь, всегда неожиданно, начинают продавать (на советском жаргоне «давать»), выстраивается очередь на целый квартал, и публика готова часами стоять, чтобы получить одну гроздь «в одни руки». Я, в общем-то, равнодушен к этому мучнистому фрукту, но и мне как-то пришлось наблюдать и услышать в очереди прямо-таки зощенковский диалог, потому что какая-то почтенная дама с верещавшей и не желавшей ничего знать обезьянкой попросила продать ей пару бананов без очереди, но какой-то маленький и справедливый пенсионер стал ругаться, требуя, чтоб дама «стояла», «а то сейчас все с обезьянками придут, и что, всем без очереди?» О чем тут рассказывать, и так всем известно, что банан почти такая же редкость у нас, как обезьянка, но, видимо, их сегодня (бананы, а не обезьян) где-то «давали». И вот благодаря этому исключительному случаю я теперь не то, что подскользнулся, я со своим мая-гири прямо-таки прокатился на брошенном кем-то ошметке. Я прокатился на нем и всей своей тяжестью грохнулся на гладкий булыжник, и искры от моей сигареты рассыпались вокруг меня. Я больно ушибся спиной и локтем правой руки, но у меня не было времени охнуть: я увидел тяжелую тень, летящую мне в лицо, — и снова искры. И опять не дали передохнуть, сразу же пудовой гирей ухнули в бок. Я извернулся и попытался захватить чью-то ногу, но только слегка ослабил удар, а сзади кто-то въехал мне под лопатку, и опять удар носком ботинка в скулу, и искры, искры... Я вспомнил тот вечер и крик: «Убейте меня, я не хочу больше жить». Я вспомнил тот крик, просто вспомнил искры в черноте за воротами нашего двора и этот крик, просто увидел и услышал, и... Нет, никаких ассоциаций — просто вспомнил. Я увидел полную луну, ее заслонила нагнувшаяся надо мной плотная тень, она сунула руку под мой пиджак, к внутреннему карману.

— Где она? — хрипло выдохнула наклонившаяся надо мной рожа.

Я захватил руку и бросил его через себя. Видимо, он сильно ушибся, потому что я услышал его матерщину. И сейчас же снова мне в бок воткнулся чей-то ботинок, и еще и еще — меня молотили, и мне казалось, что это не кончится никогда. А потом снова раздался крик, но уже не в моей голове и не тот, а реальный, многосложный крик на армянском языке. Я не знаю армянского языка, но эти слова я знаю: их знает каждый южанин — армянин матерился. Я поднял голову: напавшие на меня трое (или это я на них напал?) убегали вверх, туда, откуда я пришел, а надо мной стоял огромный, широкоплечий и длиннорукий человек, в одной руке он держал топор.

— Вставай, — сказал этот человек и протянул мне другую руку.

Я уцепился за его жесткую клешню и, кряхтя, поднялся.

— Ты кто? — спросил он, и даже в этих двух словах прозвучал очень сильный акцент.

Когда я встал, он показался мне не таким большим, каким виделся снизу: просто был могучим и очень широким в плечах.

— Ты кто?

— Роберт, — сказал я. — Здесь в командировке.

— Зайдем, — сказал он, — почистись, отдохни. Меня Размик зовут. — Почему они напали на тебя? — спросил он, когда мы присели за врытый в землю столик на врытые в землю скамейки в садике перед сложенным из дикого камня строением. Молодая армянка с чудными, как звезды, очами появилась и стала в дверях. Армянка была толстая, в каком-то свободном балахоне, просто с чудными, как звезды, очами.

— Анджела, — сказал Размик, а дальше все было по-армянски, и я опять ничего не понял, но Анджела, если это было имя, исчезла в глубине дома, а Размик снова спросил меня. — Почему напали? Ты что-нибудь должен? Может быть, проиграл?