Борис Дышленко - Людмила

Солнечные часы над каменной лестницей показывали без четверти четыре, столько же было на моих. Подивился своей оперативности: день получался довольно насыщенным, хотя в этом и не было особенной необходимости. Пока у меня еще было немного времени, чтобы поплавать и перекинуться парой слов с Прокофьевым, если я найду его здесь. Я спустился по каменной лестнице и пошел по рыхлому песку, среди лоснящихся от крема и загара расслабленных тел, высматривая не успевшую загореть фигуру Прокофьева — естественно, он был здесь такой не один. Однако довольно скоро нашел его. Он сидел, подтянув колени, и, кажется, еще не успел окунуться. Я подошел и попросил загоравшего рядом подростка подвинуться — там дальше еще оставалось немного свободного места. Я разделся и, сложив одежду, сел на нее. Закурили.

— Искал меня? — спросил Прокофьев.

— Не специально, — сказал я. — Узнал от Зигфрида, что возможно ты на пляже, решил составить компанию. У меня пара свободных часов.

— Свободных от чего, от курортной жизни? — усмехнулся Прокофьев.

— Это тоже курортная жизнь.

— Правда. Поплаваем?

Встали, прошли по песку мимо загорающих тел, мимо кружка молодых мужчин и женщин, играющих в мяч, вошли в слишком теплую у берега воду и поспешили вперед, подальше от плещущихся на мелководье детей и их полнотелых мамаш. Поплыли не спеша, лениво к волнорезу. Если поднять голову, перед глазами впереди только слепящая, сверкающая рябь. Прокофьев метра на три вырвался вперед, его блестящая спина замелькала передо мной, то погружаясь, то появляясь над водой, и рельефные мышцы крепко напрягались при каждом гребке — волнорез был близко.

Мы выбрались и расположились на мокром ноздреватом бетоне, расслабились. Еще три-четыре отдельных пловца загорали на волнорезе. В отличие от Ленинграда солнце здесь не жгло, а ласкало. Куда-то в небо Прокофьев сказал:

— Надо бы выпить вина, портвейна, где-нибудь на свалке. В Ленинграде ни разу этого не было.

Я усмехнулся.

— Устарело, — сказал я. — В «шестерке» один американский студент, увидев «Беломор», спросил: «Is it for joint?» [6] Имеется в виду марихуана или гашиш. Буквально: «Это для общения?» Вот так.

Я рассказал ему о двух тинэйджерах, виденных мною в Каптаже, рассказал о выброшенной одним из них пачке из-под анальгина. Сейчас я подумал о том, что тогда мне не пришло в голову посмотреть реквизиты. Откуда я мог тогда знать, но теперь я не сомневался, что это были реквизиты харьковского химфармзавода. Об этом я не стал говорить Прокофьеву.

— Почему ты уверен, что Фреди это Зигфрид? — возразил Прокофьев. — Мог быть и какой-нибудь другой Фреди.

— Ты помнишь того подонка, которого сбила машина? — спросил я.

— Еще бы не помнить.

— Кличка Полковой, — сказал я, — и этот Бенефистов поставлял ему наркотик. Довольно крупные партии, и думаю, что это было не раз.

Прокофьев задумался. Лежали, молчали.

— А анальгин, — спросил потом Прокофьев, — что ты об этом думаешь?

— Не знаю, — сказал я, — может быть, они добавляют его к наркотику. Я знаю, что иногда добавляют снотворное. А насчет анальгина...

— Может быть, — сказал Прокофьев, — тоже не знаю. Курить хочется, — сказал Прокофьев. — Поплыли?

На берегу нашли свое место, растянулись на горячем песке. Прокофьев достал сигареты. Лежали, курили.

— И все-таки стоит нам взять пару бутылок портвейна, — сказал Прокофьев, — ничего, что не современно. Найти эту свалку на Нахаловке — может быть, ее еще не застроили. Не пить за этот город, но помянуть его. Жаль только, что нет серебряного стаканчика.

— А наган? — сказал я. — Забрать наш наган, если он еще там.

— Его там нет, — сказал Прокофьев. — Его там больше нет.

Мне пришлось взять такси, чтобы доехать от Абаса до Буденовской. Я прошел по ней до санатория «Фрегат» и вдоль его нависшего над обрывом полукруглого, действительно похожего на корму корабля, остекленного корпуса, цепляясь за кусты, спустился к санаторию «Артист» (бывший «Рабис»), у решетки которого во времена моей юности постоянно околачивались восторженные дамочки, поклонницы киноактеров, чтобы увидеть живьем самого Сергея Гурзо, знаменитого «разведчика» Кадочникова или только вошедшего в моду Козакова и, если кумир будет в хорошем настроении, взять автограф. Наверное, дамочки изменились с тех пор, да и отдыхающих артистов тоже не было видно за высокой решеткой.

Я прошел по дорожке мимо окруженного цветочными клумбами фонтана и вышел на другую сторону сквера. Я пришел немного раньше, но Людмила уже ждала меня. Она сидела на скамейке под раскидистым темно-зеленым каштаном, и у нее на коленях лежал серый томик Александра Грина. Она поднялась мне навстречу. Я подошел и некоторое время стоял перед ней, ничего не говоря. Она тоже молчала. Потом она повернулась и взяла меня под руку.