Борис Дышленко - Людмила

— Кстати, — сказал Гена. — Может пригодиться, — он достал из кармана своих мешковатых джинсов целлофановый пакетик с чем-то буро-зеленым. — Кавказское мумиё. Есть интересная легенда о том, как в средние века открыли эту смолу. То есть ее целебные свойства. Я перепечатал на машинке. Хочешь, я дам тебе экземпляр?

Я спросил его, один ли он здесь такой, или кто-нибудь еще занимается этим. Гена сказал, что нет, конечно, он не один — есть и другие, но такие же, как он: одиночки. Я вспомнил Маджида, о котором на пляже говорил Прокофьеву Зигфрид. Спросил, не знает ли Гена его.

— Маджида? — Гена подумал. — Нет, не знаю, — пожевал губами. — Единственный знакомый мне Маджид, это Маджид Мусаев. Может быть, и ты его помнишь. Учился в параллельном со мной классе. Теперь он начальник милиции в Учкене. Иногда встречаю его там.

— А что, там тоже есть пещеры?

— Да нет, — сказал Гена. — Он же на ровном месте. И вообще, тут по близости все исхожено. Там, подальше, за Первой колонией. Где маковые плантации. Но меня через них пропускают. Как раз благодаря знакомству с Маджидом.

— Маковые плантации, — повторил я. — Там что, завод?

— Нет, — сказал Гена, — они небольшие. Но никаким хиппи туда не прорваться: хорошо охраняются.

— Значит, это государственные плантации, — сказал я.

— Ну да, конечно, — сказал Гена. — Наверное. Чьи же еще? А что? — насторожился он. — Что это тебя так заинтересовало?

— Да нет, ничего, — сказал я, — простое любопытство.

— Ну ладно, заходи, — сказал Гена, — поболтаем. Я дам тебе этот текст. Там не только легенда, инструкция тоже. Помнишь адрес?

Одна идея пришла мне в голову.

— Знаешь что, — сказал я. — Здесь у меня кое-какие бумаги. Заводская документация. Мне, похоже, сегодня предстоит изрядная пьянка. Пикник. Боюсь потерять, а в пансионат уже не успею. Ты не мог бы взять их у меня. А я завтра зайду — заберу. Заодно возьму и твой текст.

Гена проводил меня до Зеркального Пруда и ушел куда-то в сторону. Я с завистью смотрел ему вслед, пока он ни скрылся за деревьями, за поворотом аллеи. Чем-то он мне напомнил такого же отчужденного и свободного Иверцева. После него все встречавшиеся по дороге курортники казались мне озабоченными и суетливыми.

Я отложил свою прогулку к Солнечной Горке и вместо этого пошел на Трудовую, к автовокзалу откуда ходил рейсовый автобус в Учкен. Я не ожидал особенных результатов от этой поездки, но меня интересовало, почему гальтский химфармзавод, имея под боком маковые плантации, получает опиум-сырец из далекого Фрунзе — не проще ли было бы построить небольшой цех прямо там, на плантациях?

Я понимал, что лезу не в свое дело: зигзаги отечественной экономики были непостижимы — не исключено, что сырье с Учкенских маковых плантаций отправляют на переработку в тот же Фрунзе, но меня еще интересовала упаковка таблеток в моем нагрудном кармане. Реквизиты харьковского химфармзавода... Это было бы совсем непонятно, если бы в упаковке и в самом деле был анальгин. Я вспомнил двух тинэйджеров в Каптаже и поднятую мной пустую пачку, имя Фреди, упомянутое ими, — это могло быть уменьшительное от Зигфрида и, вероятно, так оно и было. Но директор, с которым я имел дело... Я должен был довести это дело до конца, заказ должен был быть выполнен. Я почувствовал, что попал в очень сложную ситуацию, и теперь мне предстоит принимать решение. Я вспомнил, что уже принял его.

Учкен (прежде я только слышал о нем) оказался большим селом, даже небольшим городком с улицами из одноэтажных и двухэтажных домов, за которыми прятались огороды; с асфальтированной площадью перед большой современной коробкой дворца культуры, украшенной мозаикой, изображавшей достижения космонавтики; с домом быта, где была парикмахерская, фотоателье и ресторан — в общем, теперь это был районный центр с населением в несколько тысяч, половину которого составляли русские и украинцы, пустившие здесь корни после депортации местных горцев. Но еще в бытность мою в Гальте горцам было разрешено вернуться из Казахстана, и сейчас, выйдя из автобуса, я увидел нескольких, сидевших на корточках у дома быта и покуривающих неизвестно что. Впрочем, это достаточно безответственное предположение, потому что рядом с домом быта расположилось отделение милиции, небольшое одноэтажное здание на цоколе, выкрашенное в розовый цвет. Я пересек площадь и, поднявшись по ступенькам, вошел туда.

Жгучий, очень жгучий, брюнет с черными, тщательно подбритыми усиками сидел в глубине кабинета за полированным письменным столом. На столе стоял оплетенный металлической сеткой сифон, стакан и фуражка, а на брюнете была милицейская форма с погонами старшего лейтенанта. Брюнет, старший лейтенант, поднял на меня опушенные густыми ресницами жгучие глаза и улыбнулся.