Борис Дышленко - Людмила

Сейчас я подошел к нему вплотную и стал смотреть на него. Он повернулся и тоже некоторое время смотрел на меня. Очевидно, он меня не узнал.

— Вы что-то хотите спросить? — сказал он. — Спрашивайте.

— Хорошо, — сказал я. — Гена, куда ты идешь?

Он еще некоторое время с недоумением смотрел на меня.

— Черт! — сказал он. — Роберт. Это ты? Откуда ты взялся?

— Приехал из Ленинграда, — сказал я. — В командировку.

Пошли в сторону Каптажа. Гена сказал, что он пьет доломитную воду — она полезней. Мне казалось, что общая приятней на вкус, но я был не против выпить с ним за компанию и доломитной. Я сказал, что не ожидал встретить его в Гальте, спросил его, где он и что он — обычные в таких случаях вопросы.

— Живу здесь, — сказал мой старый приятель. — А тебя в самом деле интересует, чем я занимаюсь? Или — где я работаю.

— Даже не знаю, — сказал я. — Я не ожидал тебя встретить. Вообще-то, и то, и другое.

— Работаю инструктором по горно-лыжному спорту, а летом... Вот, собираю мумиё.

Я был несколько обескуражен: я ожидал от Гены чего-то большего. Мы прошли через Колоннаду, пересекли залитую солнцем площадку и обогнули Каптаж: доломитный источник был на другой его стороне.

— Я думал, ты уже доктор, — сказал я, — или по крайней мере кандидат.

— Это другой вопрос, — сказал Гена. — Это — чем я занимаюсь. Я, и правда, учился некоторое время в МГУ, на философском, но потом, — он скорчил какую-то непонятную гримасу, — оставил это занятие. После психушки. Я на этом факультете заболел от марксизма. Диагноз — астения. А кроме того, — Гена опять поморщился, — мне все это стало просто не интересно. Доказывать, что дважды два не девять, а пять? Бросил все это и вернулся сюда.

Я, конечно, его понимал — наука не терпит компромиссов, — но оставленная карьера, и потом он все-таки мог бы что-то сделать... Что сделать? «...истина, искание истины чего-нибудь да стоит, и когда человек при этом поступает слишком по-человечески (Il ne cherche le vrae que pur fair le bien), — то держу пари, что он не найдет ничего». Так что же он мог бы сделать? Доказать, что дважды два все-таки... пять?

Тем не менее я спросил:

— Чтобы работать инструктором?

Он медленно и непрерывно выпил свой стакан. Посмотрел на меня.

— А ты? — грустно спросил он.

— Я? Юрист.

— И что, доволен? — спросил Гена.

Отошли, сели на лавочку. Гена достал из кармашка рюкзака пачку «Примы», протянул мне. Я отказался, достал свою «Шипку». Засмеялся. Гена оставался таким же «Чебурашкой», как раньше: полезная доломитная вода и... «Прима». Его забота о здоровье показалась мне слишком избирательной. Сказал ему об этом. Он очень категорично возразил, что курить нисколько не вредно, что он не понимает, какой идиот это выдумал, что по его наблюдениям, на курящего человека гораздо меньше действуют выхлопные газы и городской смог, а вообще, он, Гена, еще и контролирует свои внутренние процессы, так что для него от курения нет ничего кроме пользы.

— Так что, — вернулся он к прежней теме, — ты доволен своей профессией?

Увидев, что я не отвечаю, вздохнул и сказал:

— Ну вот видишь. Вместо серьезной защиты подсовывать судье какую-нибудь справку о том, что твой подзащитный не пьет, не дебоширит и не изменяет жене, что до сих пор ни в чем не был замечен...

— Я не адвокат.

— Ну, значит, грамотно составить какую-нибудь бумажку, чтобы никто ни за что не отвечал.

— Вот это не в бровь, а в глаз, — сказал я.

— Рутина, — сказал Гена, — вряд ли тебе это интересно. Я помню, ты в свое время собирался стать прокурором. Тогда это, в общем-то, это было похоже на дело. Что, во время спохватился?

— Чуть было не стал, — сказал я, а дальше не знал, что сказать. Слишком долго было бы объяснять и, пожалуй, здесь мне пришлось бы вторгнуться на его территорию.

— А аспирантура? — спросил Гена. — Теория Права. Это уже где-то близко ко мне. Хотя, — он усмехнулся, — партийная юриспруденция.

— А ты, — сказал я. — Ты же не стал философом.

— Как не стал. Я философ, — ответил Гена. — Но где можно работать философом? В бочке? Я и работаю «в бочке». Выучил немецкий, читаю Гуссерля, Хайдегера, Ясперса — это мне действительно интересно. Что-то пишу, — Гена опять усмехнулся, — и собираю мумиё.

— Действительно, быть юристом, — сказал я. — Но это моя профессия, и я слишком глубоко увяз. И потом, не могу же я заниматься абстрактной юриспруденцией где-нибудь в горах. Правоведение не философия: наука прикладная, к тому же общественная. Увы, мумиё не для меня.