Борис Дышленко - Людмила

— Пойдем, — тихо сказала Людмила.

Мы пошли. Спустились по узкой, вьющейся среди кизиловых и еще каких-то кустов тропинке по крутому, сплошь заросшему этими кустами склону и оказались на следующей террасе, на которой теперь тоже был разбит большой регулярный сад, а за ним, на самом краю, как я помнил, почти над обрывом, краснело кирпичное трехэтажное здание бывшей женской гимназии, куда в бытность ее первой, женской же, школой мы ходили по революционным праздникам на вечера. В те времена этого здания не было видно с того места, где сейчас мы стояли. Тогда его заслоняла, тоже краснокирпичная, выстроенная в славянском стиле церковь с зеленым куполом. И здесь, где сейчас мы с Людмилой остановились, тогда было кладбище, и в ограде к литым чугунным крестам еще прибавлялись маленькие бетонные обелиски. Когда мы с Прокофьевым уезжали из Гальта, все это еще было.

— Здесь был храм, — сказал я Людмиле, — православная церковь, в которой я когда-то крестился.

— Ты? Крестился? — сказала Людмила.

Я увидел удивление на ее лице.

— Был крещен, — поправился я. — После смерти отца мама привела меня сюда и крестила. Я не помню имени своего крестного, потому что я с тех пор не видел его...

— Почему ты не видел его? — спросила Людмила.

Виктор не был знаком с моим крестным, и после смерти моей матери, я его потерял. Или он меня — не знаю.

— Не знаю, — сказал я. — Так получилось. Наверное, он умер, — сказал я. — Он был совсем старичок, а может быть, это мне тогда так только казалось.

— А может быть, ты веришь в Бога? — с надеждой спросила Людмила. — Многие верят, сами не зная об этом.

— У меня не так, — сказал я. — Я понимаю Бога как высшую справедливость и Добро, и теоретически я не против, но я по ту сторону, и здесь мне нужна только Истина.

— Разве Истина и Добро не одно и то же? — спросила Людмила.

— Может совпасть, — сказал я, — но если восторжествует Добро в высшем смысле, то человеку не будет ни того, ни другого.

— Почему? — спросила Людмила.

«Потому что человек порочен насквозь, — подумал я, — и ему остается только возмездие».

— Не будем об этом, — сказал я. — Здесь была церковь и в ограде на могилах стояли кресты. Теперь здесь сад.

Но это был не тот сад. Я подумал... Нет, я не знаю, о чем я подумал. Скорей, вспомнил. Просто вспомнил полукруглую апсиду и покрытые тополиным пухом ступени и высокую траву... Это тоже был не тот сад, но там был разговор о том и о воздушной стене и о рыцаре, который, не старясь, живет в объятьях своей любимой. В том саду не было ручья, его вообще больше нет, но и там выше головы была трава, и захватывающе было метаться в этих зарослях на твой голос, Людмила, — в нем была какая-то тайна, — и там я застывал, пораженный внезапной тишиной, и тогда твой голос сквозь их густоту доносился ко мне издалека, словно из каких-то дальних стран и даже с той стороны.

И серебряная капля, скатившаяся с ее руки — она могла бы быть золотой, — я спросил ее об этом.

— Да, — сказала Людмила. — Так и было. Это я дала ему ключ.

— Там ничего уже не было, — сказал я. — Только пустой конверт из-под чулок.

Мы спустились по извилистой каменистой тропинке в парк. Здесь не было видно заката, и деревья не отбрасывали тени, просто сумерки были гуще среди стволов.

— Я натерла ногу, — сказала Людмила, — я сегодня много ходила.

Она присела и сняла босоножку. Там была пряжка на заднем ремешке. Она сняла босоножку, и я увидел красноватую натертость на ее ноге. На ее узенькой пятке. Я взял ее на руки. Она была легкой, как ребенок, и снова она обняла меня так крепко, как обнимают, когда еще не умеют обнимать. Я нес ее, пока на аллеях нам не стали встречаться курортные пары.

Потом в упавшей темноте мы, обнявшись, шли по аллеям, а потом по очереди прямо из горлышка пили сухое вино. Мы сидели на склоне поросшей редкими соснами горы и смотрели вниз, на ярко освещенную раковину, где черно-белые люди играли на скрипках. В черном и белом, в черном и белом.

Была суббота, и никаких дел на сегодня не предполагалось, но Прокофьева уже не было в номере, когда я проснулся. Я встал, подошел к окну. Подагрический старичок сидел в шезлонге. Вдалеке, над темно-зеленой грядой поднималась золотистая дымка, но небо было голубым и безоблачным, и ничто не предвещало непогоды. Я подумал, что на пляже сегодня, наверное, яблоку негде упасть. Присел на разобранную постель, закурил. Вспомнил вчерашний разговор с Маджидом. Из его слов я понял, что должен знать, где он оставит для меня свой товар. Зигфрид, наверное, знает, но не спрашивать же его, ведь на самом деле не он послал меня к Маджиду. И снова та кощунственная мысль пришла мне в голову. Это была мысль о нагане.