Борис Дышленко - Людмила

— Я разговаривал с его женой, — сказал Иверцев. — Не знаю, что там произошло. Ей было не до разговоров.

— Да, я понимаю, — сказал я. — А давно?

— Что давно? — спросил Иверцев.

— Давно он лег?

— Позавчера. Так я понял. Но я не уверен. То есть теперь уже...

«Точно, это в тот день, — подумал я. — Это неспроста. Это ловкий ход: ему ли стало горячо или кому-то другому, но в любом случае и ему тоже. И чего бы он не боялся, милиции или бандитов, но он сыграл точно. Хитер».

— А у вас ничего нового? — спросил Иверцев.

— Нет. Ничего.

— О Людмиле?

— Нет. Если что-нибудь узнаю, я вам сообщу. Значит, жена Тетерина больше вам ничего не сказала?

— Ничего больше. Она сразу повесила трубку. Очевидно, расстроилась, что Терю опять забрали в психушку.

Я подумал, что для расстройства у нее могли быть разные причины.

— Я был у Вишнякова, — сказал я. — Как вы думаете, он не может быть связан с какими-нибудь подделками или, может быть, с реставрацией — не знаю, что там бывает.

— Мне не нравятся такие вопросы, — ответил Иверцев.

— Мне самому не нравится их задавать, — сказал я, — но кто-то, похоже, тот самый тип, которого вчера убили, носит, то есть носил ему наркотики и притом совершенно бесплатно. Во всяком случае, он так говорит.

— Нет, — сказал Иверцев. — Эта работа имеет свою специфику. Можно знать что-то теоретически, но этого мало. Нужны особые навыки. Насколько я знаю, Вишняков этих навыков не имеет. Вряд ли кто-нибудь стал бы с этим к нему обращаться.

— А как еще можно использовать художника? — спросил я. — Я имею в виду: как еще преступник может его использовать?

Услышал недоуменный смешок Иверцева, молчание.

— Нет, — сказал он, — не представляю, — еще молчание. — А почему именно как художника? — спросил он. — Ведь кто-то может захотеть использовать его и в других целях.

Черт возьми! В самом деле. Ведь кто-то может захотеть использовать его в и других целях. Я, например...

Я поблагодарил Иверцева и положил трубку. Отпил из стакана глоток воды. Она все равно была теплой.

Я прошел в комнату, подошел к окну, присел на подоконник. В ясно видимом воздухе ангел по-прежнему плыл над пульсирующим пейзажем — мне было его не понять.

— Мне не понять тебя, — сказал я ему. — Мне, здоровому, самодовольному субъекту, не художнику и даже не наркоману. Мой светло-серый ангел, — сказал я. — Каждого, кто видел его или знает о его местонахождении, просим сообщить в ближайшее отделение милиции, в сельсовет или в поселковый совет. Не пытаться задерживать самостоятельно: преступник может быть вооружен, владеет приемами карате. Нет, — сказал я. — Я не сообщу о тебе в ближайшее отделение милиции, ни в сельсовет, ни в поселковый совет, я сам доберусь до тебя, самозванец.

Я встал и подошел к шкафу. Там, в нижнем углу, в сером футляре стояла пишущая машинка. Я вытащил ее оттуда, поставил на стол, снял футляр. Достал из кармана черновик письма, развернул, положил его рядом с машинкой. И тогда сел и в пять минут отбарабанил текст письма.

Я взял лежавший на крышке приемника, оставленный мне Прокофьевым конверт, сложил письмо пополам и вложил туда. Я бодро улыбнулся хрупкой блондинке.

— Ты тоже ангел, — сказал я, — но я никому не скажу о тебе.

Я вышел на кольце, и трамвай, обогнув ветхую церковь, на которой не было ни ангела, ни креста, остановился с той стороны — вероятно, у них там была диспетчерская или что-то такое, — а я прошел узким, мощеным, раскаленным добела переулком и на проспекте, не сворачивая к переходу, дождался просвета в потоке машин и, перебежав на ту сторону, шагнул на тротуар. Там, немного правее противоположного угла, трехэтажный дом с фактурной рустовкой, с карнизом по второму этажу, с наличниками вокруг окон — обычный дом второй половины прошлого века: он когда-то был выкрашен охрой, но краска от времени поистерлась, пропиталась уличной пылью, и дом золотился. С левого края до недавних пор, видимо, помещалась овощная лавка, но вход в нее был заколочен, а окна замазаны мелом, там, на одном из них была пальцем прочерчена непонятная надпись ТНОМЕР; справа была парикмахерская, в том помещении тоже был ремонт, однако тени от сорванных букв ясно читались над обоими окнами. Посередине была парадная дверь, резная, неоднократно крашенная и облупившаяся до нижнего слоя. Рядом с дверью на золотистой стене темный след от какой-то таблички. Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Я прошел между ними, и успел заметить, как мужчина, сделав два шага к женщине, наклонился, чтобы что-то поднять, но это было уже за моей спиной. Дверь захлопнулась.