Борис Дышленко - Людмила

— Вы занятный тип, — сказал Вишняков, — если не прикидываетесь.

— Я не прикидываюсь, — сказал я, — я в самом деле занятный тип.

Вишняков поднял голову, посмотрел через мое плечо. Он кивнул.

— Давай, — сказал он через мое плечо. — Он говорит, что он занятный тип.

Он посмотрел на меня, усмехнулся и стал закатывать рукав полосатой рубашки. Его рука до самого сгиба была покрыта мелкими точками уколов, но не так часто, как у Стешина, и без кровоподтеков. Он еще раз усмехнулся. Из-за моей спины бесшумно появилась девушка, поставила белую кастрюльку и ушла.

— Что она там приготовила? — с интересом сказал Вишняков и, приподняв крышку, понюхал. — М-м-м, — выпрямившись сказал он, как от очень вкусного запаха. — Умеет.

Девушка снова появилась и, поставив рядом с кастрюлькой чистую тарелочку, стала доставать из кастрюльки пинцетом и раскладывать на тарелочке шприц, отдельно поршень для него, иголки. Вынув из кармана слаксов сигаретную пачку, достала из нее обернутый клочком чистой ваты аптечный флакончик с какой-то прозрачной жидкостью. Художник вытащил из-под себя старый жеванный галстук и, зажав один его конец в зубах, сделал петлю повыше локтя и затянул. На обнаженной руке стала слабо проявляться тонкая голубая вена. Игла впилась в кожу на сгибе, задержалась и вошла. Вишняков отпустил галстук. Тонкая алая ленточка взбежала до середины баллона, разлохматилась на конце и, превратившись в красное облачко, ушла под поршнем вниз. Художник откинулся на спинку кресла, глаза его были закрыты и лицо, как у мертвеца. Через несколько секунд он открыл глаза, и меня поразила скорость происшедшей в нем перемены. Его лицо стало отпущенным и чужим, темные глаза сверкали, губы втянулись — он был не здесь. Я сомневался: можно ли с ним вообще разговаривать..

Девушка собрала со стола свои приспособления и ушла.

— Что это было? — спросил я.

Он глядел на меня сосредоточенно и серьезно, от его истерической веселости не осталось и следа.

— Фенамин, — сказал он.

— Наркотик?

— Психомоторный стимулятор, — ответил он куда-то надо мной.

— Что, видения, галлюцинации?

— Откровения, — сказал он.

— И давно вы употребляете эту...

Я хотел сказать «дрянь», но сказал «штуку».

— Откуда я знаю, — сказал он.

— Вы что, и пишете под действием этого...

— Пишу, — сказал он, — пишу, говорю, играю. Сяду писать и пишу, пишу, не могу остановиться. Вы не знаете, что это такое и какие истины открываются в этом состоянии и как углубляешься в каждый предмет и в каждую деталь и в детали этих деталей и так до бесконечности и все равно видишь целое. Так можно писать, как играть, импровизируя, развивая побочные темы, выводя их дальше и возвращая, и при этом видишь, что все одинаково важно, вернее, все — одно и то же, что черное есть белое, а белое есть черное, постигаешь сущность предмета, входя в предмет, становясь им. Или, точнее, начинаешь понимать, что ты есть он. Вы никогда не пробовали, вам не понять этого единства. Нет, не единства — тождественности, потому что единство предполагало бы существование многих предметов, составляющих целое, а на самом деле все это я.

Он, по-видимому, мог и говорить бесконечно, но его речь не казалась мне вдохновенной, она казалась мне автоматической, как будто его включили. Но ведь его и в самом деле включили.

— Я не буду с вами спорить, — сказал я, — предмет слишком сложен, но ведь это не ваши прозрения — это действие стимулятора.

— А что он стимулирует, — сказал Вишняков. — Если ввести его вам, вы будете говорить совершенно другое. Он помогает открыть вам то, что вы знали всегда.

— Ну хорошо, — сказал я. — А в живописи? Вам удается запечатлеть ваши открытия на картине.

— Это не показатель, — возразил он. — Когда я пишу, я не могу остановиться, и, случается, записываю картины. Но разве главное для художника написать картину? Разве я пишу для того, чтобы была вещь? Я пишу для того, чтобы познать. И я познаю: я проникаю, сам становлюсь композицией, веду бесконечный диалог с собой, внутри себя. Диалог, который можно вести на этом языке, и понять картину могу только я, и только в тот момент, когда я пишу. Потом ничего не остается.

— Но если даже для вас нет результата, если вы сами не накапливаете опыта, то в чем же ценность?

— Господи, как бестолковы твои создания! — воскликнул художник. — Но когда я пишу, разве это не высший момент? Разве это не вечность? Почему, спрашивается, нужно мерить ценность жизни теми моментами, когда ты мертв?