Борис Дышленко - Людмила

Моя рука задрожала от длинного телефонного звонка. Я подождал, пока он умолкнет, и поднял трубку. В трубке послышался неясный звук вроде гадкого смешка, потом сипловатый голос — я сначала не понял, мужской или женский — тихо произнес:

— Привет.

— Привет, — сказал я.

— Ну, как там у тебя?

— А как должно быть? — спросил я.

— Тихо, спокойно, — ответил этот неизвестный тип.

— Ну вот, так и есть.

— Так и будет, — сказал этот тип.

— И это все? — спросил я.

— В общем, все, — сказал он. — Главное, чтоб нервы были в порядке.

— У меня в порядке, — сказал я.

Тот помолчал.

— Иногда человек принимает одно за другое, — сказал он. — Понимаешь, что я имею в виду?

— Нет.

— Ну, делает неверные выводы. Кто-то слушает этот бред и думает, что так оно и есть, а на самом деле просто мания преследования. Теперь понял?

— О чем ты?

— Людмила, — сказал он. — У нее все это налицо: раздвоение личности, слуховые и зрительные галлюцинации и так далее. Все, что она говорила об определенных людях, просто паранойя. Так что не бери в голову.

Он явно брал меня на пушку, он не мог знать содержание нашей вчерашней беседы. Конечно. И он предположил, что она сказала мне больше, чем сказала.

— Мне она не показалась параноиком, — осторожно сказал я.

— Это раньше, — сказал он. — Но с тех пор прошло некоторое время.

Я потряс головой. Черт. Мне показалось, что я сам что-то не так понимаю. Внезапно до меня дошло, о чем он говорит. Мне захотелось пить.

— Где она? — спросил я, сглотнув непонятно что.

— Будешь себя хорошо вести, ничего с ней не случится, — ответил этот подонок.

— Говори, где она.

— Щас, — равнодушно сказал он. — И еще адрес секретного завода в придачу. Лучше послушайся моего совета и не дергайся.

— Какой в этом смысл? — сказал я. — Если я уже все знаю...

— Если б ты знал все, — прервал он меня, — тогда и разговор был бы другой. А ты не знаешь, где она, значит, знаешь не все. Повторяю, не дергайся, иначе ты ей только навредишь.

Что ж, в этом был резон. Я подумал, как много я, по их мнению, знаю. Подумал, что, по-видимому, достаточно много, если они решили позвонить мне.

— Но кое-что я все-таки знаю, — сказал я. — Почему бы вам не грохнуть меня на всякий случай?

— Чудак, — снисходительно ответил он. — Зачем зря светиться?

Конечно, он понял, что я блефую, но у меня в запасе был еще один козырь. Впрочем, пока такой же блеф.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, у меня есть то, что вам нужно. Может быть, мы встретимся и поговорим об этом?

— А что нам нужно? — мне показалось, что я вижу его гаденькую усмешку, одну только усмешку, без лица.

— То, что вы искали в моей квартире, — сказал я. Я подумал. — Вещественное доказательство.

По его молчанию я понял, что попал в точку. Главное, не проброситься на следующей карте. Я ждал.

— Вещественное доказательство чего? — наконец спросил он.

Я подумал: вещественное доказательство убийства? Нет, это доказательство убийца забрал. Тогда чего же?

— Опустим это, — сказал я. — Мы оба знаем, о чем идет речь.

— Хорошо, — в его голосе прозвучала осторожность. — Ты уверен, что это, — (он подчеркнул слово «это»), — ты уверен, что это у тебя?

— Я держу это в руке, — сказал я. Я подумал, что надо направить его по ложному следу, хотя они, конечно, все равно будут проверять, но если они пойдут на переговоры, я выиграю немного времени. — Я получил это от Стешина, — добавил я.

— А кто это? — равнодушным голосом спросил он.

— Парень, который мне кое-что рассказал.

— Вот как? И что же этот парень тебе рассказал? — в его голосе явно слышалась издевка.

— Ты хочешь получить ампулы?

— А сколько их у тебя? — спросил он небрежным тоном.

Я подумал, что у следователя должно быть как минимум две ампулы, по-видимому, две и было. Одну ампулу Стешин испортил сам — они это, наверное, просчитали. И кое-что они пытались найти у меня.

— Четыре, — сказал я.

— Многовато, — ответил подонок. — Мне столько не надо.

Черт! Я же сам только что, подсчитывая, учел ту ампулу, которую испортил Стешин. Черт!

— Эй, — крикнул я в трубку, но оттуда уже раздавались короткие гудки. Я положил трубку на рычаг очень осторожно, именно потому, что мне хотелось разбить ее о стенку. Я стоял возле аппарата, натужно пытаясь сообразить, что к чему. Где-то стало горячо: возможно, у Тетерина, но к нему путь был закрыт.

В комнате как будто не было воздуха — только жара. В этом пространстве я беззвучно манипулировал с рубашкой; не касаясь пальцами, завязал перед зеркалом галстук — загорелый субъект напротив вряд ли чувствовал больше меня. Переместившись к дивану, я присел, чтобы покурить.