Борис Дышленко - Людмила

Да, я сам отдал ее, так же, как и ту женщину в голубом берете, потому что я до самого конца не верил в ее существование, и для того чтобы поверить в него, мне нужно было ее потерять. Но ведь она была еще дома, когда я звонил ей. Я слышал ее испуганный голос: она умоляла приехать скорей. Она боялась оставаться одна, боялась, что они ворвутся и убьют ее. Какой-то вчерашней, нежилой пустотой отозвалась мне квартира. И ничего не было в «башне», только серый томик Грина, забытый мной на столе, да три бокала с недопитым красным вином. Это красное вино... Я думаю, оно так и высохло там, только остались на дне бокалов красные лунки с прилипшими пушинками и, может быть, засохшим трупиком опившейся мухи на дне.

Когда солнце стояло в зените, а я, в немощи и бессилии валяясь на раскаленном диване, перебирал в памяти события и впечатления, накопившиеся у меня на протяжении того вневременного отрезка, разрозненные кадры, не имеющие последовательности, не составляющие целого, смонтированные как попало, да еще вывернутые наизнанку, так что иногда действие разворачивалось в обратном направлении и образы местами накладывались друг на друга, и если ты и связала все это вместе, Людмила, то вне всякой логики, а только своим присутствием в каждом кадре, что бы там ни было изображено, — тогда я стал готовить обвинительную речь против тебя, но у меня ничего не получилось: ангел, поднявший руки над головой, обозначает всего лишь ангела в городском пейзаже, потому что пока у меня нет больше никаких улик.

Отдаленные плески и шум льющейся где-то воды разбудили меня, а может быть, я проснулся сам по себе, но еще некоторое время мне казалось, что за окном идет дождь. Спустя минуту и еще не открывая глаз, чтобы не ослепнуть от белизны ярко освещенного потолка, я догадался, что эти звуки доносятся из-за неплотно закрытой двери комнаты, где я лежу. Я протянул руку и убедился, что я в постели один. Я открыл глаза.

Я лежал на разложенном диване, в светлой с высоким чистым потолком комнате. По трем сторонам потолка тянулся лепной бордюр — он был обрублен четвертой стеной. Вероятно, эта комната когда-то была больше.

Не поворачивая головы, я посмотрел на серо-голубые обои, увидел неумелые акварельки, приклеенные к стене кусочками прозрачного скотча, — алые паруса, корабль, входящий в знакомую мне бухту, — в этом было какое-то несоответствие, но мне не хотелось на этом останавливаться. На проигрывателе все еще лежала пластинка-гигант, над которой повисла, остановившись, тонкая палочка тонарма. Было тихо, только откуда-то со стороны коридора доносился звук льющейся воды. Я перевел взгляд на дверь — она была приоткрыта. Три белые филенки — узкая посредине. На нижней, в углу, многочисленные следы каблука. Внезапно я почувствовал как будто легкое дуновение. Я встал.

Солнце, как всегда, стояло в зените, и короткий золотистый прямоугольник, упав из-за полуоторванной шторы, лежал прямо у окна. Я оделся, секунду постоял посреди комнаты, у стола, и вышел в коридор. Белая давно окрашенная дверь по правой стене, перед кухней, была наполовину открыта, и, подойдя, я остановился, увидев в глубине большой ванной комнаты, стоявшую вполоборота ко мне под душем Людмилу. Она стояла, подняв руки, чтобы удержать ладонями широкую струю, и вода сбегала по ее груди, по животу, я заметил белую полоску, пересекающую бедра. Ее волосы вместе с потоками обегали лицо: мокрые, они сейчас были темнее него. Людмила приоткрыла глаза; жмурясь от стекающей по лицу воды и улыбаясь, что-то сказала мне и махнула рукой, но я не понял, что означает ее жест.

Я прошел на кухню, умылся под краном, напился воды. Подошел к окну, открыл его. Навалившись на широкий подоконник, посмотрел вниз: там далеко был мощенный булыжником двор; на грядке, огороженной железной трубой, росло одинокое молодое деревце, на его обломанную ветку был надет граненый стакан. У входа в подвал лежала на боку деревянная приставная лестница, несколько круглых уличных плафонов молочного стекла, стоял стул. Из двери вышел мужчина, остановился, закурил. Еще двое подошли к нему; все вместе вошли в подвал.

Я отошел от окна, пересек кухню, прошел мимо ванной. Людмила забирала волосы с затылка через правое плечо вперед. Меня поразила ее классическая поза. Вошел в комнату, подошел к окну, раздвинул шторы и увидел над крышами далеко дымящийся пейзаж: крыши, крыши в ту сторону не поднималась ни одна колокольня над горизонтом — были трубы. Отошел, открыл дверь в башню, осторожно поставил ногу на деревянную ступеньку и замер на мгновение так. Держась за перила, поднялся по лестнице, увидел сквозь балюстраду точеные ножки стола. Поднялся еще. Комната была, как аквариум, наполнена светом, и резкая тень косым крестом пересекала выцветшую карту России. Я обошел вокруг стола, по пути передвинув томик Грина с севера на юг. Наклонился, чтобы поднять зонтик, упавший со стула на пол, поднял его. Выпрямился, сделал шаг, половица скрипнула под моей ногой. Я замер, словно испугался, что меня кто-нибудь услышит. Подошел к окну. Через крышу противоположного дома был виден двор. Во дворе, в двухэтажном флигеле, в одном из распахнутых окон второго этажа торчал полуголый пузатый бородач с негорящей трубкой в зубах; в глубине помещения за ним громоздились какие-то подрамники и планшеты — наверное, это была художественная мастерская. Напротив был еще один флигель, в котором, наверное, помещался гараж. Из открытых ворот гаража наполовину высовывался ослепительно-черный автомобиль. Кто-то в грязном голубом комбинезоне, раскинув ноги, лежал под ним неподвижно, как труп. Я поднял зонтик к плечу, прицелился, кашлянул, изображая выстрел.