Илья Павлов - Зеленая лампа

Мужчина осторожно, стараясь не касаться кусочков мяса голыми руками, надорвал пакет и положил подарок на верхнюю полку стеллажа.

— Цып-цып, Карлуша. Угощение подано, — прошептал он, вновь улыбнулся и скользнул в тень — к выходу.

***

Марат нашел лакомство уже после того, как ушла та, которую он любил. Мясо слегка горчило, но все равно было вкусным. Кусочки ровно того размера, что ему подходил: не нужно рвать их, а сразу можно заглатывать, чуть запрокинув голову.

Плохо ему стало на верхней полке — в том месте, где он обычно спал, чуть нахохлившись и думая о хозяйке. По его большим черным крыльям вдруг прошла судорога, и он, резко раскрыв их, затанцевал на одной лапке к краю стеллажа. Другую лапку он подволакивал — с тех самых пор, как его нашли возле больших серых ворот. Тогда он впервые увидел ту, которую любил.

Балансируя на краю, Марат чувствовал, как что-то обжигает его изнутри — что-то связанное с тем черным человеком, непрошеным гостем. Он клюнул его в ухо и жалел, что не сделал этого дважды. Горечь внутри разрасталась, ему захотелось искупаться. Хозяйка у дальней двери всегда ставила ему таз с водой. Он любил подлетать туда и бултыхаться в свежей холодной воде. Блаженство для перьев и клюва. Потом он вдруг вспомнил то, иное место, где он жил раньше, а затем память его ушла дальше — в кроны зеленых деревьев, где летали такие же черные птицы, как он. Воздуха не хватало, горло его зажило своей отдельной жизнью, зоб заходил туда-сюда, а затем он рухнул вниз. Одно крыло неудачно подогнулось и встретилось с металлическим полом склада. Раздался едва слышный треск мелких костей, но птица уже ничего не почувствовала — потому что ее уже больше не было…

Усатый мужчина резко дернул рукой, перевернулся и скатился с дивана, на котором он спал вместе с женой. Та не проснулась, но, пробормотав что-то, перевернулась на другой бок. Марат присел на корточки и вытер застывшую струйку слюны в уголках губ. Его тошнило, желудок скручивало судорогой, и он, прикрыв ладонью рот, побежал в туалет. Там он проблевался зеленой массой с отвратительными кусочками плохо прожеванного ужина.

Он долго сидел на краю ванны и смотрел мутными глазами на стену с облупившейся краской. Сон уже почти выветрился из его головы, но правая рука всё еще ныла: он неудачно подогнул ее под себя, когда скатился с дивана.

Завтракал он в плохом настроении, вяло жевал кусок ветчины с батоном и молча следил за тем, как Юлька в коридоре собирает сына в садик.

— Ты обещал ему купить нового крысенка или хотя бы хомячка, помнишь? — сказала она ему как бы между прочим, и он, сузив глаза, ничего не ответил. Волосик на ее родимом пятне доставал его все больше и больше.

А вот на заводе — еще на проходной — настроение его пошло в гору.

«Карлик умер, слышали? Танька сама не своя. Вороненок и впрямь такой хорошенький был…» — говорила охранница своей товарке, пропуская ее через турникет. Марата так и подмывало поправить ее: не умер, а сдох. Умирают люди, а черные твари с тяжелым клювом дохнут и правильно делают.

Работал он весело, иногда насвистывал мелодию из любимых «Scorpions». Царапины на затылке и левое ухо перестали ныть, а о руке он и думать забыл. Матрешка теперь принадлежит только ему: куда ей деться-то с подводной лодки? Вот всё немного уляжется-утихомирится, и он обязательно наведается к ней в гости на склад. Танюшка заждалась, наверное.

Они с Лешкой облюбовали эту свалку давно. Вообще, свалки бывают разные, но самое клёвое место — то, куда свозят строительный мусор. Девятиэтажный дом, где жил Маратик с родителями, располагался возле городской черты — рядом с полем и лесопарком. А если идти налево от остановки, то уже метров через триста начинался огромный пустырь с колючками, небольшими холмиками и ямами. Там водились ящерицы, ужи и — главное — туда свозили остатки строительных блоков с небольшими плиточками. Белые плиточки ценились мальчишками на вес золота: в них можно было играть, их копили и собирали.

А еще у них с Лешкой был там свой шалаш. Неведомые основатели великого пустыря зачем-то вкопали в землю большую бетонную трубу, конец которой неприметно выходил наружу возле зарослей акации. Друзья расчистили вход, натащили туда всяких картонок и сумели просунуть в узкий лаз сиденье от полуразвалившегося кресла. В трубе было темно и тесно, пахло старым цементом и песком, но зато об их шалаше больше никто не знал. Именно там Марат впервые понял, что такое свой дом — собственное пространство, на которое никто не сможет покуситься, место, где хозяин — только ты.