Илья Павлов - Зеленая лампа

В то лето соседская собака — обыкновенная дворняга молочного цвета с кофейным пятнышком на ухе — повадилась таскать бабушкиных кур. Маратику исполнилось уже тринадцать, а брат Вовка к тому времени вырос в высоченного семнадцатилетнего парня с волосатыми руками.

— Соседка-то, пьяница страшенная, не кормит псинку, видно, и на цепь не сажает — вот она за курами-то и охотится. Сделали бы вы, ребятишки, хоть что-нибудь? Может, увели бы куда ее… — пожаловалась им однажды бабушка.

И Вовка, конечно, тут же придумал очередную клёвую штуку. Они дождались, когда бабка уйдет в магазин, — тот располагался далеко, у самой железной дороги. Соседка, как обычно, лежала в умат пьяная в своей избе в сенцах.

— Короче, так: я беру вилы, а ты — палку какую-нибудь. Не боись, твоя работа не пыльная — просто не дашь ей смыться. Я сам всё сделаю, понял? — сказал Вовка. И Маратик подчинился — по привычке. В особый восторг, понятно, не пришел, но куда деваться: верховодит-то Вовка. Мальчик шел за двоюродным братом, словно в тумане: он предчувствовал, что будет страшно, но даже и представить не мог, во что ввязался.

Вовка за свою сельскую жизнь много чего видел и много чему научился. В их доме всегда было полно скотины и птицы. За лето-осень ему приходилось резать по три-четыре свиньи и отрубать головы несчетному числу кур и индоуток. Он охотно рассказывал городскому «братику» о том, что иногда, если отрубить голову быстро, а потом поставить курицу на ноги, та еще может пробежать несколько шагов.

— Ты пойми, — авторитетно объяснял старший, пока они пробирались огородами к соседскому участку. — Тут принцип простой: эту сволочь все равно уже не отучишь — псина кровь почуяла, понимаешь? Так и будет теперь к бабке шастать, пока всех кур не передушит. Способ тут один — пришить ее, и все дела. У нас тут село, не до городских нежностей.

Маратик кивал головой, чувствуя, как палка — черенок от лопаты — странно тяготит его руки. Белочка (соседка именно так ее называла, он помнил) обнаружилась не сразу. Пьянчуга, как всегда, забыла ее привязать, и собачка спала во дворе, нервно подергивая ухом с кофейным пятнышком.

— Смотри: у нее часть цепи болтается на ошейнике, — прошептал ему Вовка и переложил вилы в правую руку. — Нам повезло. Надо ее поймать… Постой-ка.

Брат чуть пригнул голову и, как лис, стал красться вперед. А затем быстрым движением всадил вилы в цепь. Белка подскочила вверх от неожиданности, но было поздно: вилы намертво прижали цепь к земле.

— Попалась, сучка, — удовлетворенно сказал Вовка с какой-то протяжкой гласных — будто пел. — Не уйдешь теперича.

Собака прижала уши к голове и несколько раз неуверенно мотнула хвостом, видимо, всё еще надеясь на благополучный исход.

— Давай-ка сюда иди! — брат сгреб цепь в руку и, вынув вилы из земли, подтащил собачонку поближе к ноге. — Тут главное ее не испугать раньше срока. Белочка, Белочка, хорошая, хорошая…

Собака завиляла хвостом сильнее и, высунув язык, часто задышала. Было похоже на то, что она заулыбалась.

— Ага, расслабилась наша собака-улыбака. Щас мы ее поближе к будке, та-ак. Привяжем на цепь, вот так, отлично.

Маратик стоял на одном месте, не шевелясь, и опирался на черенок, будто на посох. Он, как и Белка, чуть расслабился: почти поверил, что ничего страшного не произойдет. Не может же вот так — среди белого дня, кустов красной смородины за забором, спокойно плывущих в небе перистых, чудесных облаков — случится что-то страшное. Так ведь?

И вот именно в тот момент их общего с Белочкой расслабления и веры Вовка быстро и четко всадил в белый шерстяной бок заржавевшие иглы вил.

Раздался не визг и не скулеж — он услышал пронзительный, выворачивающий наизнанку крик. Он не мог и представить себе до этой самой секунды, что в природе есть такой крик — нервы его будто разом намотались на какой-то маховик, а потом рваными струнами вернулись обратно. Палка выпала из рук, и глаза расширились.

Белочка рванулась в сторону, цепь жестко вернула ее обратно. Она бросилась снова, а затем шмыгнула в большую будку и там прижалась к дальней стенке и затихла.

— Не уйдешь, собака! Мы тебя и там достанем, — вилы свободно проходили в отверстие будки, и Вовкины волосатые руки принялись методично просовывать их в самую глубину, натыкаясь на что-то живое и мягкое. Раз за разом. Снова разверзся звуковой ад; от крика дворняги, казалось, некуда было деться, он был везде, заползал в самый мозжечок и вопил оттуда каждой мозговой клеточкой.