Илья Павлов - Зеленая лампа

Марат через два дня снова попал во вторую смену и заявился к ней на склад уже ближе к вечеру. Карканья на этот раз он не услышал — да и не до этого было: он сумел пронести через проходную бутылку коньяка и сейчас срывал с нее газету и скотч, в которые та была заботливо спрятана-упакована.

— Татьяна, ты здесь? — спросил он хриплым голосом. Не получив ответа, он приоткрыл дверцу ее «светлицы» и увидел, что та дремлет, сидя за столом рядом со вторым выходом. Матрешкина голова была прижата лбом к правой руке, согнутой в локте, и пришедший заметил приоткрывшуюся соблазнительную ложбинку между круглыми грудями.

Марат осторожно прикрыл за собой дверь, провел привычным жестом по своим черным усам, поставил коньяк на стол и, подойдя к спящей, присел рядом с ней на корточки. Оттуда, снизу, ему сподручнее было смотреть на ее закрытые глаза. Татьяна почти не красилась и розовая поверхность век чуть вздрагивала: по всей видимости, ей что-то снилось.

Непрошеный гость, как загипнотизированный, смотрел на Матрешкины глаза. Во рту у него пересохло, грудь судорожно вздымалась, и он, совершенно забыв, зачем пришел, начал шептать: «Открой глазки! Ну, пожалуйста!».

Таня вздрогнула и, открыв глаза, увидела сидящего в странной позе мужчину. Она взвизгнула и, вскочив, опрокинула стул. Марат от неожиданности упал на спину.

— Да чего ты орешь? — недовольно сказал он. — Это я.

— Что вы здесь делаете?! — Матрешка была не из трусих, но сейчас перепугалась не на шутку.

— Я к тебе пришел — вот коньяк принес.

— Уходите, пожалуйста! Слышите? Я на помощь позову! — Таня сделала два шага к другому выходу из «светлицы» — противоположному тому, откуда пришел гость.

— Ой да ладно строить из себя недотрогу! — Марат решил пойти ва-банк: ее сопротивление даже нравилось ему. Он двинулся в ее сторону, та еще раз взвизгнула и юркнула за дверь.

Мужчина, не ожидавший такой прыти, помедлил немного и вышел вслед за ней. Склад был едва освещен. Высокие стеллажи серыми рядами возвышались над непрошеным гостем. Он услышал шуршание, включил фонарик в сотовом и сделал несколько шагов вправо.

— Эй, Матрешка! Нефиг прятаться. Я тебе чё: конфеты за просто так, что ль, носил? Выходи давай! — темнота придала ему какой-то странной смелости. Он почувствовал себя охотником — совсем как тогда, в детстве, когда они с дядей ходили на уток и тетеревов.

Кладовщица, конечно, ориентировалась в своем хозяйстве неплохо, но у него-то слух более натренированный. Главное — не пропустить ее к выходу со склада. Снова шуршание. Он, крадучись, обошел стеллаж и увидел ее фигурку, прижавшуюся к одной из нижних полок. Рывок…

— Попалась, Матрешечка! — она завизжала, начала отбиваться, будто кошка, но его руки сами знали, что делать. Он слегка сдавил ей горло, а другой начал срывать спецовку.

Затем что-то звякнуло сверху, посыпались детали, и вдруг его голову пронзила острейшая боль — будто несколько ножей одновременно чиркнули по затылку. Когда он резко повернулся, кто-то с силой воткнул ему что-то острое прямо в ухо. Марат взвыл, женщина оттолкнула его — прямо на полки с инструментом. На голову гостя снова повалились разнокалиберные детали. Матрешка исчезла, и через несколько секунд послышалось хлопанье входной двери. А затем в тишине несколько раз победоносно прокаркал Карлик — откуда-то с верхних полок стеллажей.

***

После неудачи на складе он вернулся домой в самом сумрачном настроении. Жена с сыном уже спали, хотя обычно Юля дожидалась его и после второй смены. Он только обрадовался этому. В последнее время они ссорились все чаще. Раза три ему даже пришлось немного успокоить ее — показать, что перед ним выпендриваться не стоит. Нет, он ее не бил, а так — заломил руку, прижал лицом к стене и долго что-то шептал на ухо, пока она тихо давилась слезами. Ни она, ни он не хотели, чтобы Костик что-то услышал.

У жены сбоку на шее было такое отвратительное родимое пятнышко с волоском посередине. Он искренне ненавидел ее за этот волосок. Когда Марат пару раз прижимал ее на кухне, ему так хотелось надавить чем-то острым на это пятнышко — чтобы его не было. Совсем…

Он налил себя чаю, плеснул туда же коньяку — того самого, не оставлять же шалаве. А затем осторожно потрогал свое залепленное пластырем распухшее ухо: сволочная птица здорово прихватила его клювом. Адски горели и царапины на затылке.

«Ну, ничего, Матрешечка, ты еще пожалеешь, что на свет родилась!» — решил он и, залпом допив кружку, отправился на боковую.