Наталия Лойко - Обжалованию подлежит

Петр не терпел безвыходных положений; к вечеру его осенило. В планы свои Оксану не стал посвящать. Наполнил плошку доверху молоком: насыщайся, негодница! Дав досыта налакаться, поднял за шкирку, зажал покрепче под мышкой, да так и пошел. Вразвалочку. Напрямик через близкий осинник навстречу закату, к железнодорожным путям. Отсутствовал долго. Воротившись к своим, не без смущения продемонстрировал свободные руки: дескать, живите спокойно! Перехитрил свою крепколобую ношу, закинул ее в ходко бегущий товарный состав. Шлепнулась рыжая в сыпучий груз на открытой площадке и оставила Подмосковье, укатила в сторону соседней республики. Все. В добрый час.

Теперь и она, Оксана, на повышенной скорости удаляется от столицы. Промелькнет пустынная станция, облитая скупым рассеянным светом, — название ее по причине быстрой езды останется непрочитанным, неизвестным. На мгновение вдохнешь аромат, веющий от подступившего к путям палисадника, но не уловишь, что там цветет.

Проводница, не церемонясь, подняла оконную раму, велела отправляться в купе: утром не растолкаешь! Внутри купе не хватало воздуха, храпа было в избытке. Бесшумно сбросила платье, расправила его, повесив на плечики, чтобы завтра выглядело приличным; надела халатик в крапинку и легла. Ко сну, однако же, не клонило, не было сна. Не оттого, что мешала тряска на стыках, — кстати, в вагонах метро куда более бархатный путь; не оттого, что мертвенно синий ночник напоминал: ты не дома, ты все более удаляешься от него. Дома прошлую ночь тоже не было сна, так же одолевали раздумья. Неужели ей действительно предстоит серьезное (страшное!) испытание? Нет, нет! Сколько можно… Горе на этот раз должно пройти стороной.

Пройдет — не пройдет, надо держаться. Ты человек закаленный, с детства в заботах, в труде. А тяготы эвакуации? А ожидание вестей от Петра? Сквозь дрему слышишь голос маленькой Маши: «Утром будет что кушать? Не то не усну». Покажешь ей издали ломтик хлеба, не ломтик — ломотик, жалкий однодневный припас, успокоится и на бочок. Каждый месяц нескончаемой военной зимы, получив деньги по аттестату, спотыкаясь, скользя, спешила на рынок запасти молока. Покупала несколько белых лепешек — обжигающе холодных твердых кругов. Они были схожи с опрокинутой глубокой тарелкой — негнущееся, нельющееся, отформованное на северный лад молоко. Крестьяне тот ходкий товар навалом доставляли в город на розвальнях, а покупатели-горожане хранили заледеневшие диски между двойными оконными рамами, между стеклами, разрисованными морозом. Отстругаешь от круга невеликую порцию и оттаиваешь ее в эмалированной кружке, поставив у края плиты. Маша нетерпеливо подстегивает: «Скоро? Скорей!»

Голод был изнуряющим, но все же не ленинградским. (Господи, ведь тебя сейчас несет в Ленинград!) Недавние блокадники, полуживыми снятые с поезда, идущего мимо Кирова на восток, едва придя в себя, тянулись на рынок. Прибывшим оттуда по мере возможности отпускали повышенные пайки. Но возможности были невелики. Бледные исхудалые женщины, закутанные как дети, но смахивающие на древних старух, чинно и вежливо протягивали колхозникам старинные кружева, ожерелья, изысканные броши, камеи. Вдобавок многие, как сговорившись, прихватили в спешке эвакуации мотки вышивальных ниток — расхожее перед войной мулине. Вся эта ценная невидаль шла в обмен на картошку, хотя бы мороженую, в обмен на крохотку меда. На те же круги молока.

Круги, круги… Давай закругляйся! Нельзя, чтобы думы твои вращались только вокруг печальных картин. Все-таки не под немцем жили, находились среди своих. Открыто всем миром слушали сводки Информбюро, сообща замирали при звуках «Священной войны», не пропускали песенных передач. До сих пор, как услышишь «Вечер на рейде», в горле комок. Судьба позаботилась перебросить в Киров из Ленинграда — опять Ленинград! — театр имени Горького. Удалось просмотреть чуть не весь его репертуар: «Фронт», «Русские люди», «Дорога в Нью-Йорк». Оставляла Машеньку под присмотром Раисы Самойловны, старенькой, немощной, но отнюдь не падавшей духом москвички. Прослужившая все тридцатые годы в регистратуре большой заводской поликлиники, она слыла знатоком медицины. По ее разумной подсказке многие в городе настаивали на хвое витаминный напиток. Препротивно, но пили ради сохранения сил.

Куда приятней был другой витамин — все тот же театр. Надо же, до чего посчастливилось! Попала на тот самый спектакль, который внезапно оборвали в разгар представления, объявили со сцены: прорвано блокадное кольцо Ленинграда!