Элизабет Говард - Исход

В следующий раз она спросила уже более обтекаемо: «Ну и как это?»

Подумав немного, Клэри ответила:

— Полной уверенности у меня пока нет, но такое ощущение, что это в основном для мужчин, только говорить об этом не принято.

И в последний раз перед тем, как она узнала — точнее, перед тем, как Клэри призналась ей — о беременности, Клэри в ответ взглянула на нее затравленными глазами:

— Это просто Природа, а ты же знаешь, какая она, эта Природа… — и продолжала: — Но все это неважно, когда любишь, — и еще: — Хватит меня допрашивать! — и разрыдалась.

Так что когда в тот день приехал Арчи, она обрадовалась ему и вместе с тем поняла: она недостаточно сильно любит его, чтобы столько вытерпеть.

Она снова перечитала написанное. И подписала снизу под плюсами: «Мне бы хотелось снова с ним увидеться». А под минусами: «Ему, кажется, нет до меня дела».

На следующий вечер она позвонила ему.

— Кто говорит? — В голосе звучала явная настороженность.

— Это я. Полли.

— А, вот как! — Голос стал радостным.

— Я только хотела узнать, не заглянете ли вы ко мне на обед в выходные.

— У меня теперь машина. Может, съездим куда-нибудь, где есть трава и деревья, погуляем, а потом я свожу вас на обед?

И он предложил заехать за ней в субботу утром, в одиннадцать.

«Вот так все просто, — подумала она. — Хочешь увидеться с кем-нибудь — просто возьми и спроси. Почему же он тогда не спросил ее?»

Он явился точно вовремя, уже в другом, но таком же старом твидовом костюме — на этот раз с кожаными заплатками на локтях — и в голубой рубашке с сильно обтрепанным воротником. Его машина оказалась побитым древним «Моррисом Майнор».

— Куда едем? — спросил он, усаживая ее.

— Я думала, можно было бы съездить в Ричмонд-парк. Или в Кью — или в Хампстед-Хит?

— Вам выбирать, — сказал он.

— Ричмонд-парк больше всех похож на загородный.

— Вы знаете дорогу туда?

— К сожалению, нет.

— Ничего. У меня есть карта.

Изучив карту, он переложил ее к ней на колени.

— На всякий случай, вдруг что-нибудь перепутаю, — объяснил он, — но по-моему, я все запомнил. Как хорошо, что вы позвонили.

— Вы могли бы сами позвонить мне.

— Да, мог бы. Но я не знал точно… — Он не договорил, помолчал и начал заново: — Понимаю, трудно вам со мной. Не хотелось… переступить черту.

— Не думаю, что эта черта существует, — возразила она. На сердце у нее было легко как никогда.

В парке они гуляли два часа. День выдался один из лучших в этом осеннем месяце: теплый, с солнцем в туманной дымке, бледно-голубым небом, все еще густыми бронзовыми и багровыми кронами деревьев и пробегающими вдалеке стайками оленей. Пока они бродили, он рассказал ей, что его отец тяжело болен, поэтому он и уезжал.

— Я думал, он захочет меня видеть, — сказал он, — но он не захотел. Поэтому я пробыл в отъезде всего одну ночь.

— Вашей матери очень тяжело?

— Не могу сказать. «Очень» ей не бывает никогда. Со мной она почти не разговаривает.

— Но ведь он поправится, да?

— Нет, вряд ли. — Ему явно не хотелось об этом говорить. Но спустя время, уже за обедом, он сказал: — Признаться, меня очень беспокоит, что будет с матерью, когда отец умрет. Не знаю, как она поступит.

Перед мысленным взором Полли мгновенно вспыхнула картина: его мать, принимающая снотворное или решающая утопиться.

— Вы хотите сказать, она… будет… убита горем?

— Я не о том. Нет, она всегда терпеть не могла наш дом, годами твердила, что лучше бы она поселилась где-нибудь на Ривьере. Вряд ли она четко представляет себе финансовую сторону, да и я в этом не силен, но практически уверен, что не осталось почти ничего. — Потом он снова отказался продолжать и попросил рассказать ему еще что-нибудь о ее родных: «Они гораздо интереснее». И она рассказала: они вернулись к той непринужденности, какую ощущали в обществе друг друга, когда он приходил к ней до этого, и меняли темы с такой легкостью, будто были знакомы много лет, давно не виделись, а потому обоим было что рассказать.

После обеда он спросил, чем бы ей хотелось заняться. А ему?

— Все равно, лишь бы вместе. — И он покраснел. — Но вам, возможно, на сегодня достаточно.

Они отправились в галерею Тейт.

— В картинах я ничего не смыслю, — признался он. — Не знаю даже, что мне нравится, но вы-то наверняка знаете.

— У нас была гувернантка, которая часто водила нас сюда. Сама она обожала Тернера. Я вам покажу.

Попытка имела успех.

— Он и вправду ужасно хорош. То есть мне нравится смотреть на них.