Элизабет Говард - Исход

Он сидел растерянный, не зная, что еще ей сказать. Любые упоминания о Роли были бы неуместны: еще раньше она объявила, что ни в коем случае не подпустит его ни к новому дому отца, ни к его новой женщине. Наконец он предложил ей автомобиль, и это ей, кажется, понравилось. «Навещать Лидию в школе станет гораздо проще», — сказала она.

Этим все и кончилось. Он заплатил по счету, они попрощались на улице, не прикасаясь друг к другу; он приподнял шляпу перед ней, как перед чужой.

Тем днем в офисе он спросил Руперта, не приведет ли он Зоуи на ужин к ним на Ранулф-роуд, понял, что сейчас услышит отказ, и попросил: «Ну пожалуйста, старина. Так будет гораздо легче», и Руперт согласился — ладно, приведет.

«Хоть что-то, чтобы порадовать Диану, — думал он, высадив Тедди. — И скрасить все остальное, что оставляет желать лучшего».

Она нарядилась в новое платье, темно-синее с изумрудно-зеленым: ему повезло обратить на него внимание прежде, чем она сама объяснила, что оно новое. И смешала большой шейкер мартини, а он, хоть и продолжил бы лучше пить виски, как начал с Тедди, не решился сказать ей об этом.

— Так смешно вышло, — рассказывала она. — Я отыскала это платье в одной из тех жутко тесных лавчонок на Финчли-роуд. Со мной был Джейми, который потом вернулся в школу, и когда хозяйка сказала: «Твоему папе ведь понравится мама в чудесном новом платье?», Джейми заявил: «Он мне не папа, а мужчина, с которым живет моя мама».

— Надо же!

— И бедняжка не знала, куда девать глаза!

— А я позвал на ужин Руперта с Зоуи, — сказал он.

— О, прекрасно! Так хочу познакомиться с ними. Дай мне и вторую половину, милый, — он налил ей. — Как прошел обед?

— Неплохо. — Он видел, что она ждет продолжения. — Она подумает, — добавил он. — Больше я правда ничего не могу сделать. Сам я не могу с ней развестись.

— А ты сказал ей про Сюзан?

— Нет. Не сказал. Знаешь, она и так здорово обижена. Нет смысла усугублять.

Опять помолчали. «Не о таком вечере я мечтал», — думал он.

— Звучит не очень многообещающе.

Он поднялся с кресла.

— Мне надо умыться, — сказал он, чтобы уйти от нее, пока не началась ссора или то, что приведет к ней.

У него имелась гардеробная, прилегающая к их спальне, дверь оттуда вела в ванную. Он помочился, поплескал в лицо холодной водой, вымыл руки и причесался своими щетками в серебряной оправе. Мало-помалу он начинал лысеть. И почему-то им овладело странное уныние, несвойственное ему. Обычно он не задумывался о своих чувствах, просто испытывал их, но сегодня — это заседание правления, где Хью выступил против него, и пришлось идти на компромисс; встреча в банке, где ссуду, о которой он договаривался, предоставили на неожиданно жестких условиях; его решение взять еще десять тысяч из собственных сбережений, чтобы оплатить расходы (еще два взноса за школы для Лидии и Джейми плюс содержание Вилли и вдобавок покупка машины для нее), потом деньги понадобились еще и Тедди, — в общем, день вышел настолько выматывающим, что ему казалось, будто он загнан в угол — ощущение, ему не свойственное. Только теперь до него дошло, что он, расставаясь с Вилли после обеда (который был в своем роде худшим из событий этого дня, хотя даже заикнуться Диане об этом он не мог), чувствовал себя чертовски неловко перед ней — ведь он как-никак был женат на ней чуть ли не двадцать шесть лет, и его внезапный уход наверняка стал для нее страшным ударом. Она, конечно, никогда не любила секс и все такое, но ей явно нравилось быть замужем, у всех женщин так — вон как Диана рвется; вряд ли он всерьез воспринял бы женщину, почувствовав, что брак для нее неважен… хотя в список заветных желаний мужчины он не входит — к примеру, лично он был бы совершенно доволен, если бы с Дианой все осталось как есть. Но суть заключалась в том, что он был влюблен в нее — так, как никогда не был влюблен в Вилли, и знал это. Он задумался о Вилли: как увидел ее в ресторане накрашенной, словно для званого вечера; яркая помада сделала ее губы тонкими и злыми, коричневатая пудра подчеркнула глубокие морщины, которые тянулись от крыльев носа вниз, к подбородку. В молодости в ее облике было нечто очаровательно мальчишеское, но возраст не пошел на пользу этому свойству: теперь она выглядела просто лишенной женственности, а после кашля — жалкой. И потом, когда они уже стояли на улице у ресторана, никто из них не знал, как закончить встречу, и она смотрела на него с улыбкой, которая была на самом деле не улыбкой, а чем-то вроде гримасы, где тлела обида, приглушенная жалостью к себе… Сейчас он поразился тому, что заметил все это, хотя в тот момент не отдавал себе отчета. Тогда у него в голове вертелось только одно: «Поцеловать ее нельзя, вдруг она не выдержит… пожать руку тоже, это было бы жестоко, так как же, черт возьми, быть?» И он приподнял шляпу, улыбнулся в ответ и направился прочь. А теперь задался вопросом, любила ли она его хоть когда-нибудь. Раньше он никогда об этом не задумывался.