Элизабет Говард - Исход

Так и состоялся его обед с ней. Он выбрал ресторан в Сохо, где обычно не бывал: не хотел нарваться на знакомых или отвлекаться на не в меру усердных официантов. Позвонил ей, коротко сообщил, что хочет кое-что обсудить, она отозвалась настороженно, но согласилась.

Жена ждала его за столиком, одетая в темно-синий костюм; губы она ярко накрасила помадой оттенка цикламена. Он сердечно поздоровался с ней и заказал мартини для обоих.

Однако обед получился трудным. Разговор непредсказуемо лавировал между тщательно выбранными темами (выбирал он) и ее внезапными, горькими отступлениями от них в тоне, который он про себя определил как сценический и который тем не менее вызывал у него острое чувство неловкости. К примеру, он расспрашивал, как прошел ее недавний летний отдых с Дюши и Рейчел — она возила детей в Хоум-Плейс, — когда она практически перебила его заявлением: «Видимо, мне до конца своих дней придется довольствоваться положением приживалки у людей, жалеющих меня!» В тот раз он сглупил, спросив ее, что это она имеет в виду, и она взглянула на него со своей жуткой улыбкой доблестной героини, которая, как он в тот момент понял, всегда раздражала его, и ответила: «Что я имею в виду? Что нищим не до разборчивости». И в наступившей пугающей тишине внимательно уставилась на него, растерянного и обескураженного. Позднее, когда он рассказывал ей про Тедди и его финансовые трудности и добавил, что Бернардин не отличается хозяйственностью, она воскликнула: «О да, мы-то знаем, на чем держится эта семья, верно? На похоти!» Это слово она ухитрилась произнести таким гнусным тоном, что он почувствовал, как краснеет. Словом, атмосфера совсем не годилась, чтобы поднять вопрос развода. Но он пообещал Диане поговорить с Вилли и поговорил.

Эта мысль ужаснула ее, по ее собственным словам. Никто в ее семье ни разу не подвергался столь позорной процедуре. Она не понимала, с какой стати ей становиться первой просто в угоду хищническим инстинктам женщины, которая взяла и погубила ее жизнь. Он объяснил: ему казалось, так будет приличнее и легче для детей, чем нынешняя неопределенность, на что она возразила, что еще легче детям было бы, если бы никакой неопределенности не возникло.

Может, она хотя бы подумает, спросил он.

— Чего я просто не в состоянии понять, — сказала она после того, как некоторое время оба сидели молча, — так это зачем тебе понадобилось убеждать меня, что мы выбираем дом для нас обоих, если ты заранее знал, что не собираешься жить в нем.

— Я думал, ты будешь чувствовать себя увереннее, если у тебя появится дом.

— Но если бы я знала, что творится у меня за спиной, я, возможно, захотела бы поселиться где-нибудь совсем в другом месте, подальше отсюда.

— Если хочешь, можешь так и сделать. Я перепишу дом на тебя, так что у тебя появится полное право продать его.

— Ах, да какая, в сущности, разница, где мне жить! — воскликнула она.

— Это не я придумал. Луиза считала, что свое жилье доставит тебе больше радости.

— Луиза? Хочешь сказать, ты обсуждал меня с Луизой?

«Господи, — подумал он, — надо же было ляпнуть такое».

— Я пытался все уладить. И сделать это лучшим способом из возможных.

— То, как ты со мной обошелся, — это никакой не «лучший способ из возможных». Но ты мог, по крайней мере, воздержаться и не обсуждать меня за глаза с моей дочерью. Неужели ты не понимаешь, насколько это унизительно для меня?

— Да-да, теперь понимаю. И страшно раскаиваюсь. Честное слово, я не хотел расстраивать тебя…

— Расстраивать меня! Ох, дорогой мой Эдвард! — Она горько рассмеялась, отпила кофе и закашлялась.

Иногда на нее находили приступы кашля — обычно в ресторане или еще где-нибудь на людях. Он перестал стесняться их уже много лет назад, и теперь, налив ей стакан воды и несколько раз размеренно хлопнув по спине, он подал ей носовой платок, который держал наготове, зная, что кашель наверняка сменится чиханием. И ободряюще улыбался ей, пока она сморкалась, чихала, вытирала глаза — ее макияж пошел рыжеватыми полосами, — чихнула еще два раза, извинилась, высморкалась и чихнула снова. Вид у нее был ужасный, до боли знакомый, совершенно нежеланный и почему-то трогательный. Впервые с тех пор, как он ушел от нее, до него дошло, какое значение она придает своему самолюбию.

— Не устаю восхищаться тем, как ты справляешься с приступами кашля, — сказал он.

— У меня обширная практика. — Но она явно успокаивалась. Достала пудреницу и, тихонько и удрученно цокая языком, попыталась запудрить полосы.