Маркус Зузак - Глиняный мост

Он надел костюм, в котором женился и в котором через несколько лет, вернувшись, предстанет перед Ахиллесом. Свет в его синих глазах погас.

Генри произнес речь.

Он изобразил ее нарочитый акцент, и люди смеялись, но у него в глазах стояли слезы; и там было не меньше двух сотен детишек, все из Хайперно, и все в наглаженной форме: тяжелой, опрятной, темно-зеленой. И мальчики, и девочки. Они вспоминали метроном. Кого-то из них Пенелопа учила читать. Мне показалось, что особенно горевали самые отпетые. «До свидания, мисс, до свидания, мисс, до свидания, мисс». Некоторые касались гроба, идя на солнце.

Прощание происходило на улице.

Чтобы сжечь, ее надо было занести обратно в здание.

Спустить гроб в огонь.

Он чем-то походил на пианино, правда, или скорее на какого-то его бедного родственника. Можно было хоть как его украсить: все равно это просто несколько досок и ромашки, брошенные на крышку. Она не хотела, чтобы ее прах развеивали или держали в урне, как песок. Но мы заплатили за небольшой памятник – камень, у которого можно постоять, вспоминая, увидеть ее над городом.

После панихиды мы понесли ее.

С одной стороны – Генри, Клэй и я. С другой – Майкл, Томми и Рори – поделились как на команды в домашний футбол; и женщина в гробу не весила ничего. А гроб – всю тонну.

Она была пером, обернутым в плаху.

После прощания и набора чаев и пирожных мы вышли на улицу.

Все в черных брюках.

Все в белых рубашках.

Как кучка мормонов, только без благородных мыслей.

Рори зол и тих.

Я как еще один памятник, только глаза блестят и зудят.

Генри смотрит в пространство.

Томми с недосохшими дорожками слез.

И, конечно, среди нас Клэй; он стоит, потом опускается на корточки. В день ее смерти он обнаружил у себя в ладони прищепку и теперь сжимает ее в кулаке до боли; потом быстро сует обратно в карман. Никто из нас этого не замечает. Прищепка новая, яркая – желтого цвета, – и Клэй ее машинально выкручивает. Как и мы все, он ждет отца, но отец исчез. Мы стоим и катаем ногами свои сердца; как мясо, мягкие, кровавые. Внизу, поблескивая, лежит город.

– Да где его черти носят?

Это я спросил, когда минуло два часа ожидания.

Он появился, но не мог смотреть на нас, а мы на него.

Сгорбленный, весь какой-то поломанный.

Пустыня в пиджаке.

Странное время, часы после похорон.

Тела и раненые повсюду.

Наша гостиная больше походила на больницу, но такую – из кино. Всё мальчишки, выжженные, в раскос. Мы приняли форму того, на что упали.

Солнце не к месту шпарит.

Ну а про Майкла Данбара: мы удивились, как быстро пошли трещины, даже учитывая его состояние.

Был отец, стала половина отца.

Вторая половина умерла вместе с Пенни.

Однажды вечером, через несколько дней после похорон, он опять ушел, и мы впятером отправились на розыски.

Сначала проверили кладбище, затем «Голые руки» (понимания у нас еще не случилось). Наконец, мы его нашли, к собственному потрясению, открыв гараж, где он лежал на полу рядом с масляным пятном: ее машину забрала полиция. Единственное, чего недоставало, так это галереи портретов Пенни Данбар, но ведь он ее никогда не писал, так?

Какое-то время он еще ходил на работу.

Остальные вернулись в школу.

А я к тому времени уже давно работал в компании, продающей полы и ковровые покрытия. И даже купил старенький универсал у парня, с которым мы иногда бывали напарниками.

Поначалу отца вызывали в школу. Он оказался идеальным послевоенным мошенником: прилично одетый, чисто выбритый. Уверенный. Мы справляемся, говорил он, и администраторы кивали, учителя верили: никто из них не разглядел пропасть, разверзшуюся в нем. Она пряталась под одеждой.

Он не походил на тех многочисленных мужчин, что находят облегчение в выпивке или скандалах и насилии. Нет, ему было проще устраниться: он присутствовал, но при этом его никогда не было. Он сидел в пустом гараже со стаканом, которого даже не пригубливал. Мы звали его обедать, и даже Гудини оценил бы. Это был акт медленного и неуклонного ускользания.

Так он нас и покидал, по частям.

Ну а у нас, пацанов Данбаров, в те первые полгода дела обстояли примерно так.

Учительница Томми присматривала за ним.

Она говорила, что он хорошо успевает.

А каждый из троих старшеклассников должен был посещать учителя, который одновременно вроде как исполнял роль психолога. Сначала это был мужчина, который потом переехал, а они ходили уже к сменившей его совершенной красотке: теплоплечей Клаудии Киркби. Тогда ей было всего двадцать один. Шатенка, довольно рослая. В меру косметики, но неизменно на высоких каблуках. В ее классе висели плакаты – Джейн Остин со штангой и «Минерва Макгонагалл – богиня». На столе книги, и работы – разной степени проверенности.