Маркус Зузак - Глиняный мост

В этот миг в доме нас было пятеро.

Мы видели сны в своих комнатах, спали.

Мы были мальчишками, притом чудесными.

Мы лежали живые, дышали – а это была ночь, когда он нас убил.

Прикончил всех нас прямо в постелях.

В Силвере, в сухом русле, они складывали дни в недели, недели в месяц. Для Клэя нашелся компромисс – он приезжал домой и на Окружность по субботам, но только когда Майкл был в шахте.

В иные дни они вставали затемно. И возвращались домой много спустя после заката.

Когда пришла зима, они жгли костры, часами работая в темноте. Насекомые уже давно им не досаждали. Прохладные алые закаты, запах дыма по утрам; медленно, прочно мост обретал форму – но его еще было невозможно разглядеть. Речное русло походило на комнату, комнату подростка: только вместо носков и одежды валялись груды земли, деревянные крестовины, сколоченные доски.

Каждое утро с рассветом они приходили туда и стояли у моста. Мальчик, мужчина и две кружки с кофе.

– Вот примерно и все, что человеку нужно, – говорил один, но оба знали, что Убийца не прав.

Еще им нужно было радио.

Однажды в пятницу они приехали в город.

Он нашел его в благотворительном комиссионном магазине.

Длинный, черный, затасканный – сломанный кассетник, который как-то играл, но только если ты подлепишь мастики куда надо. В нем даже была кассета: домашний сборник хитов «Роллинг стоунз».

По средам и субботам, однако, антенна всегда выдвигалась под сорок пять градусов. Убийца скоро понял что к чему; знал, какие скачки имеют значение.

В перерывах, приезжая на Арчер-стрит, Клэй бывал бесподобно живым и усталым: он был пыльным. В карманах полно песка. Он брал новую одежду, покупал обувь: она была коричневой, потом бурой, потом выцветала. Он непременно привозил радио, а если она скакала в Хеннесси, шел туда сам. А если скачки проходили в другом месте – Роузхилл, Уорик Фарм или Рэндвик, – слушал дома на кухне или в одиночестве на заднем крыльце. А потом дожидался ее на Окружности.

Она приходила и ложилась с ним.

Рассказывала о лошадях.

А он смотрел в небо и никогда об этом не заговаривал: что ни одну из скачек она не выиграла. Он видел, как это ее угнетает, но заговорить – значило лишь все усугубить.

Было холодно, но они не жаловались: валялись в джинсах и толстых куртках. Головоломка ее подсвеченных кровью веснушек. Случалось, она накидывала капюшон, и пряди волос выбивались наружу. Щекотали ему шею. Она всегда находила способ.

Типичная Кэри Новак.

В июле, в вечер отъезда на шахту, Майкл Данбар оставил новые записки, дополнения к расчетам лесов и размеры опалубки и сводов. Клэй улыбнулся на рисунок подмостков. Но, увы, ему придется снова начать рыть – на сей раз для строительства рампы, чтобы подвозить каменные блоки.

Он врезался в берега и мягко выводил дорогу: это не был сам мост, но все, нужное для него, – и Клэй это делал, работая даже усерднее, когда оставался в реке один. Он работал, слушал, ковылял в дом. Падал на продавленный диван.

После Сентиньяно у них установилось молчаливое понимание.

Убийца не станет заводить разговор.

Не будет спрашивать, что известно Клэю.

Много ли он знает о «Каменотесе» и Микеланджело? И Эбби Хенли, Эбби Данбар? О картинах? Его картинах.

Пока Майкла не было, Клэй перечитывал свои любимые места и места, любимые Кэри.

У нее это были моменты из начала.

Город и взросление.

Сломанный в подростковые годы нос.

Ваяние «Пьеты», Спаситель – словно стекающий – на руках Марии.

У Клэя – все-таки Давид.

«Давид» и «Рабы».

Он любил их, как и отец.

А еще ему нравилось другое описание – того места, где статуи сейчас, – флорентийской Академии.

Сегодня Давид стоит в конце коридора Галереи, в куполе воздуха и света. По-прежнему охвачен сомнением, навечно в испуге, навечно восстающий и решающий. Под силу ли ему противостоять мощи Голиафа? Он смотрит поверх нас, куда-то вдаль, а здесь, рядом, ждут Рабы. Они борются и ждут не одно столетие – скульптора, который придет и завершит их, – и будут ждать еще несколько веков…

Когда он бывал дома, иногда забирался вечером на крышу. А то еще читал на одной половине дивана, пока я читал на другой.

Мы частенько смотрели вместе кино.

Иногда по два фильма за раз: «Мизери» и «Безумный Макс-2».

«Город бога». («Что? – кричит Генри с кухни. – Для разнообразия, не в этом столетии снятое, да?») А за ним, для равновесия, «Ох уж эта наука!» («Во, блин, уже лучше – восемьдесят пятый год!») Этот мне тоже подарили на день рождения – Генри и Рори.