Маркус Зузак - Глиняный мост

Генри отрубился.

Придя в себя, он сначала узнал Томми.

– Малыш Томми, ох ты! Собиратель зверей… И Рори, человек-гиря, и а-а… ты Мэтью, точно? Мистер Надежность.

И, наконец, с нежностью:

– Клэйтон. Улыбака. Ты пропал на годы, годы, говорю тебе!

Отмечено.

В перевернутом на бок телевизоре на полу продолжался фильм, клетка – перекосившаяся, без дверцы, а еще левее, у окна, опрокинутый посреди устроенного тарарама аквариум. Мы заметили его, лишь когда вода дотекла до наших ног.

Генри смотрел на экран, поудобнее устроив голову, но мы, остальные, наблюдали за голубем Ти: как он выбрался из клетки, сошел на пол, миновал золотую рыбку и двинулся прямо к открытой входной двери. Ясно, птица соображала, что к чему: в этом доме следующие несколько часов лучше не находиться. И, конечно, Ти находился в совершенной ярости. На ходу он всё порывался всплеснуть крыльями. Не хватало только чемодана. Один раз он даже обернулся на нас.

– Ну всё, – почти сказал он, переливаясь серым и фиолетовым. – Я пошел. Пока, раздолбаи!

Что до Агамемнона, золотой рыбки, то тот рвался, бился, хватал ртом воздух вместо воды; кувыркался по ковру. Где-то должен быть водоем, и будь он проклят, если не найдет его.

В общем, таковы они были где-то в далеком будущем.

Брюзгливая птица.

Золотая рыбка-акробат.

Два окровавленных паренька.

А поглядим теперь на Клэя там, в предыстории.

Что о нем можно сказать?

Как начиналась жизнь мальчишки, сына, Данбара?

Она была довольно простой, а внутри содержалось множество разного.

Вот в приливе прошлого Данбаров они, пятеро братьев, но четвертый из нас был лучшим, парнем со многими достоинствами.

В общем, как же Клэй стал Клэем?

В начале мы были все – каждый со своей малой частью целой истории, – и наш отец помогал родиться каждому из нас; он был первым, кому нас давали подержать. Как любила рассказывать об этом Пенелопа, он стоял рядом, остро сопереживая, и плакал возле кровати, и сиял. Он ни разу не поморщился ни на слизь, ни на ее опаленные органы, когда стены принимались вертеться. Для Пенелопы это стоило всего.

Когда заканчивалось, она сдавалась беспамятству.

Пульс колотился у нее в губах.

Они любили нам рассказывать: забавно, что, когда мы появлялись на свет, у каждого была какая-то особенность, которую они любили.

У меня это были мои ступни. Морщинистые подошвы новорожденного.

У Рори – мятый нос, с которым он родился, и звуки, которые он издавал во сне: иногда это было похоже на бой за мировой титул, но, по крайней мере, они знали, что он жив.

У Генри были бумажные уши.

Томми постоянно чихал.

И, конечно, среди нас был Клэй: мальчик, который родился с улыбкой.

Нам рассказывали, что меня, Рори и Генри, когда Пенни рожала Клэя, поручили заботам миссис Чилман. По дороге в больницу едва не пришлось съехать на обочину: Клэй торопился родиться. Как Пенни скажет ему позже, он был очень нужен в этом мире, но вот чего она не сделала, так это не спросила зачем.

Чтобы страдать, терпеть унижения?

Или быть любимым и стать великим?

Это и теперь трудно сказать.

Все произошло летним и жарким утром; пока они добрались до палаты, Пенни кричала на ходу, головка уже прорезалась. Клэй рисковал не родиться, а порваться, словно сама атмосфера выдирала его.

В родовой крови было море.

Пол был забрызган кровью, как на месте убийства.

Новорожденный же, лежа в душной комнате, как-то удивительно, спокойно улыбался: лицо в свернувшейся крови, и ни звука. Вошла, ни о чем не подозревая, медсестра, замерла с открытым ртом, и всуе помянула Бога.

– Господи Иисусе!

И наша мать, в полубреду, ответила ей:

– Надеюсь, нет, – сказала она, а у отца усмешка все не сходила с губ. – Мы помним, что мы сделали с Ним .

В детстве, как я сказал, он был лучшим из нас.

Не сомневаюсь, что для родителей-то он уж точно был особенным, поскольку редко бузил, почти не плакал и радовался всему, что они говорили и рассказывали.

Вечер за вечером, пока мы, остальные, отлынивали, он помогал мыть посуду в обмен на очередную историю. Он просил Пенни: «Расскажи еще раз про Вену и двухэтажные койки? Или, может, вот что !» Лицом в тарелки, с пеной на руках: «Расскажи про статую Сталина? И кто такой вообще Сталин?»

Майкла он просил: «Расскажи еще про Мун, пап, и про змею?»

Он всегда торчал на кухне, пока остальные пялились в телик или дрались в коридоре.

Между тем, как оно и бывает, наши родители были редакторами: в историях кое-чего не хватало.