Маркус Зузак - Глиняный мост

Следующим, кого он увидел, была девушка.

Она не сказала ни слова. Ни мне, ни ему.

Присела рядом, взяла его руку.

Вряд ли уместно было, чтобы она сказала «С возвращением», но вообще-то – к нашей оторопи – первым заговорил Клэй.

Я стоял в нескольких метрах слева.

Кулаки дрожат, заляпаны кровью.

Загнанно дышу, стараюсь успокоиться.

Плечи и локти мокры от пота.

Рори и Томми замерли невдалеке, а Клэй поднял взгляд на девушку.

Густо-зеленые глаза. С улыбкой он неспешно проговорил:

– Война Роз?

На его глазах лицо Кэри из мучительной тревоги выплыло в улыбку, долгую и полную надежды, как лошади, выходящие из поворота.

– Он цел?

– Должен быть.

– Дай мне полминуты, сейчас мы его занесем в дом.

Ему сложно было этот короткий разговор расслышать, но он понял, что это мы с Кэри, и тут же рядом оказались остальные. Рози лизала его в лицо.

– Рози! – прикрикнул я. – А ну пошла!

А Генри так и не появился.

В итоге, это был Рори.

Ему все же пришлось вмешаться.

Он крикнул, чтобы все расступились к чертям, поднял Клэя и понес. У него на руках тело Клэя провисло дугой.

– Эй, Мэтью! – крикнул Рори. – Смотри! Это все тренировка с почтовыми ящиками!

А потом – Клэю, заглядывая в лицо в кровавых разводах.

– Ну что, нормальная танцулька?

И наконец – радостное озарение.

– Эй, а ты его пнул по яйцам, как я просил?

– Два раза. С первого не очень получилось.

И Рори рассмеялся прямо там, на ступеньках, больно встряхнув того, кого нес.

Как обещал и планировал, я его убил.

Но, как всегда верный своему слову, Клэй взял да и не умер.

Здорово снова быть одним из братьев Данбаров.

Они купили этот дом, разумеется, купили, и что-то потихоньку стало происходить. Что до работы, то Майкл оставался строителем с вечно шершавыми руками, а Пенни по-прежнему прибирала и учила английский, пока не подошло время. Она стала задумываться о смене занятия и разрывалась между двумя учительскими влечениями: первым могла быть только музыка. А вторым стал английский для иностранцев.

Перрон в четырех стенах.

Зной от пола до потолка.

– Паспорт?

– Przepraszam?

– Ос-споди.

Она выбрала английский.

Она подала заявку в университет, решив по вечерам все же работать – убирать офис аудиторской фирмы и кабинет адвоката, – и ее приняли. Майкл нашел ее на кухне, она сидела за столом. Он остановился недалеко от того места, где спустя много лет его будет рассматривать и допрашивать мул.

– Ну?

Он сел рядом поближе.

Полюбовался грифом с гербами.

Иные люди отмечают радостные события шампанским или походом в какое-нибудь приятное место, но в тот раз Пенелопа просто прижалась головой к его плечу и перечитала письмо.

Так время и потекло: они сажали растения в саду.

Половина выживала. Половина засыхала.

Они смотрели, как в ноябре восемьдесят девятого рухнула Стена.

Сквозь щели в заборе они частенько видели лошадей и полюбили другие причуды конного квартала – например, когда под вечер на дорогу выходит мужчина или женщина со знаком «стоп» в руке и останавливает машины. После чего конюх ведет через дорогу лошадь, вероятно, десять к одному завтрашней скачки в Хеннесси. Но последней и самой заметной странностью этого места уже тогда были многочисленные заброшенные стадионы: только надо было знать, где искать. В некоторых случаях, как все мы отлично знаем, подобные места могут иметь огромное значение – и одно из таких мест располагалось возле железной дороги. Конечно, будут и Окружность, и умирающий манеж в Бернборо – но и то место тоже окажется важным.

Так что я умоляю вас это запомнить.

Это имеет самое прямое отношение к мулу.

На четвертом году обучения Пенни в университете в доме восемнадцать по Арчер-стрит раздался телефонный звонок: доктор Вайнраух.

Адель.

Она умерла за столом в гостиной, скорее всего, поздно ночью, закончив печатать письмо к подруге.

– Видимо, она дописала, сняла очки и положила голову на стол рядом с «Ремингтоном», – сказал доктор, и это было грустно и горько, но и красиво: последняя смертельная комбинация.

Крепко ударенная финальная точка.

Конечно, они сразу же выехали в Фезертон, и Майкл думал, что по сравнению с Пенелопой ему повезло. Здесь они, по крайней мере, постоят в церкви, обольются потом над ящиком. Он обернется к старику – отставному доктору, уставится на его галстук, повисший, как давно вставшие часы.