Маркус Зузак - Глиняный мост

Выцветший, пристегнутый будто к каждой груди по отдельности.

А она все равно ела с улыбкой.

– Смотрите, не обожгите пузо, – сказала она.

Мы поняли, что дарить ей на Рождество.

В этом смысле в нас всегда была какая-то избыточность.

Трещание по швам. Что бы мы ни делали, всегда оставалось еще: дотереть, доприбрать, доесть – и снова посуда, и новые споры, и драки и швыряние предметами, и попадание в цель, и пердеж, и «Эй, Рори, может, тебе пора в сортир?», и, конечно, постоянные отрицания. На всех наших футболках можно было отпечатать «Это не я!»: каждый из нас говорил эти слова десятки раз на дню.

Не важно, насколько все шло по плану или приводилось в порядок, за плечом всегда стоял хаос. Пусть мы были худыми и юркими, места для нас никогда не хватало – и все делалось одновременно.

Я хорошо помню, например, как нас стригли: водить в парикмахерскую было слишком дорого. Все организовалось на кухне – конвейер и два стула, и мы садились: сначала мы с Рори, потом Генри и Клэй. Потом приходил черед Томми, и его стриг Майкл, давая Пенелопе небольшую передышку, а потом она снова брала ножницы и стригла Майкла.

– Сиди ровно ! – прикрикивал отец на Томми.

– Сиди ровно! – командовала Пенни Майклу.

Наши волосы клочьями на полу.

Иногда я вспоминаю – и это так уютно, что даже ранит, – как мы забирались в машину, всей кучей, друг на друга. С самых разных сторон меня вопреки всему радует мысль, что Пенни и Майкл, абсолютно законопослушные граждане, все же пускались на подобные приключения. Машина, переполненная седоками – образцовый идиотизм. Всякий раз, как видишь автомобиль, настолько набитый людьми – так и напрашиваются на аварию, – и они всегда галдят и хохочут.

В нашем случае впереди, сквозь бреши, были видны вложенные одна в другую руки.

Хрупкая фортепианная кисть Пенелопы.

Шершавая рабочая рука отца.

И клубок мальчишек вокруг, путаница рук и ног.

В пепельнице хранились конфетки, обычно сосалки от кашля, иногда драже. Лобовое стекло в машине вечно запотевало, но воздух неизменно оставался свежим: все мальчишки разом сосали аптечные леденцы – фестиваль мяты.

У Клэя, между тем, одними из самых дорогих воспоминаний об отце были вечера, разговоры перед сном, когда Майкл отказывался ему верить. Присев у кровати, он негромко спрашивал: «Ты не хочешь в туалет, малыш?», и Клэй в ответ мотал головой. Но, хотя он и отказывался, Майкл вел его в нашу тесную ванную с потрескавшейся плиткой, и там Клэй мочился, будто скаковой жеребец.

– Эй, Пенни! – восклицал Майкл. – Да у нас тут, черт побери, Фар Лэп!

И он мыл мальчишке руки и снова опускался на корточки, но ни слова не говорил – и Клэй понимал, что это значит. Каждый вечер, долгие, долгие месяцы, он ехал в постель на спине отца:

– Пап, расскажи еще про старую Мун?

Ну а мы, его братья, – это синяки, это драки в доме восемнадцать по Арчер-стрит. Как свойственно старшим детям, мы отнимали у него все. Хватали его за футболку меж лопатками и перетаскивали в другое место. Тремя годами позже появился Томми, и то же самое мы проделывали с ним. Все детство Томми закидывали за телевизор или выставляли за заднюю дверь. Если он принимался реветь, его затаскивали в ванную, пугая «конским укусом»: Рори демонстративно разминал пальцы.

– Ребята? – доносился голос. – Ребята, кто-нибудь видел Томми?

У Генри наготове шепот: длинные светлые локоны над раковиной.

– Ни слова, мандюк мелкий.

Кивок. Быстрый кивок, еще и еще.

Так у нас была заведена жизнь.

В пять лет, как и всех остальных, Клэя стали учить музыке.

Мы терпеть не могли пианино, но учились.

Клавиши ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ и Пенни.

Пока мы были совсем малы, она говорила с нами на своем прежнем языке, но лишь когда укладывала спать. Бывало, останавливалась и что-нибудь объясняла, но год за годом язык постепенно уходил. А вот музыка оставалась непреложной, и у нас были разные степени успешности.

Я был почти способным.

Рори – откровенный дуболом.

Генри мог стать виртуозом, если бы только захотел.

Клэй усваивал довольно небыстро, но зато, раз усвоив, уже не забывал.

Последний, Томми, успел позаниматься лишь пару лет, и Пенни заболела; может быть, к тому времени она уже сломалась, и сломалась, думаю, в основном по вине Рори.

– Прекрасно! – кричала она ему, стоя рядом, сквозь обвал искалеченной музыки. – Урок окончен!

– Что?

Он как раз осквернял предложение руки и сердца, которое тогда уже выцветало, и довольно быстро, но так никогда и не выцвело до конца.