Маркус Зузак - Глиняный мост

Пенни еще не рассказывала, сколько они провалялись в гараже на полу, колотя, взрывая и сжигая себя, чтобы изгнать прежние жизни. Майкл не заговаривал об Эбби Хенли, которая стала Эбби Данбар, а потом Эбби Кто-то-еще. Не рассказывал ни о зарытой старой пишмашинке, ни о «Каменотесе», ни о том, как в прошлом увлекался живописью. Ни слова не сказал еще о расставании или о том, какой удачей может оно потом обернуться.

Нет, в то время вполне хватало основной правды .

Майкл ограничился рассказом, что однажды сидел на крыльце и увидел перед домом женщину с пианино.

– Не случись так, – торжественно объяснил он, – у меня не было бы ни тебя, ни твоих братьев.

– Ни Пенелопы.

Майкл улыбнулся:

– Вот именно.

Наши родители не могли знать, что Клэй услышит эти истории целиком незадолго до того, как станет поздно.

Ее улыбка в те дни будет держаться на подпорках.

Ее лицо охватит распад.

Как вы можете представить, его первые воспоминания были смутными, там отразились два предмета.

Родители, братья.

Наши силуэты, голоса.

Он помнил фортепианные руки нашей матери, как они плыли над клавишами. Они фантастически ориентировались в пространстве – касались M, касались В, и всех остальных клавиш из ПРОШУ ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ.

Ее волосы казались ему, ребенку, солнцем.

Ее тело было теплым и тонким.

Он помнил, что в четыре года боялся этой высокой деревянной штуки. У каждого из остальных были собственные взаимоотношения с этим предметом, но Клэй видел в нем что-то не свое.

Когда она играла, он подходил и клал голову.

Ее худые, как палки, бедра принадлежали ему.

Что касается Майкла Данбара, нашего отца, то Клэй помнил звук его машины – зимними утрами. Возвращения в сумерках. Запах тяжкого труда, долгих часов, кирпичной кладки.

С событий более поздних, известных как Дни Полуголых Обедов, Клэй запомнил отцовскую мускулатуру: ведь кроме работы на стройке Майкл иногда – как он сам это называл – отправлялся в камеру пыток, то есть на отжимания и качание пресса в гараж. Бывало, добавлял еще и штангу, причем совсем не тяжело нагруженную. Дело было в числе подъемов над головой.

Иной раз мы отправлялись с ним.

Мужчина и пятеро мальчишек отжимаются от пола.

Пятеро из нас сдуваются.

И да – в те годы, когда мы росли, на нашего отца стоило посмотреть. Он был среднего роста, легкий, но подтянутый и пружинистый, поджарый. Его руки не были ни толстыми, ни бугристыми, нет: мускулы и осмысленность. Было видно любое движение, каждую тягу.

А эти адские сгибания торса. Пресс у нашего отца был каменный.

Родители тоже, напоминал я себе, в те дни были другими.

Разумеется, они, бывало, ругались, они спорили.

Случалась иногда и небольшая домашняя буря, но по большей части они оставались людьми, которые нашли друг друга: золотистые, ярко освещенные и забавные. Частенько казалось, будто они в сговоре: как заключенные в тюрьме, которым не выйти на волю; они любили нас, мы им нравились , и это был весьма ловкий трюк. В конце концов, возьми пятерых мальчишек, засыпь их в один небольшой дом и посмотри, на что это похоже: каша из бардака и потасовок.

Я вспоминаю, например, как мы ели и как временами это бывало трудновыносимо: звяканье вилок, торчащие ножи, и все эти жующие рты. Споры, пихание локтями, еда на полу, еда на одежде и «Каким образом каша оказалась здесь, на стене?», пока однажды вечером Рори не положил этому конец. Он пролил на рубашку полтарелки супа.

Мать не растерялась.

Встала, вытерла, а Рори доедал обед без рубашки – и отцу пришла в голову мысль. Мы еще злорадствовали, а он сказал:

– Остальные тоже.

Мы с Генри чуть не подавились.

– Как?

– Вы не слышали?

– О-о, черт. – Это Генри.

– Или надо заставить вас снять и штаны?

Целое лето мы так и ели, складывая футболки стопкой возле тостера. Справедливости ради и отдавая должное Майклу Данбару: начиная со второго раза он тоже снимал рубашку, как и мы. Томми, который пребывал еще в том чудном периоде, когда дети говорят все, что приходит в голову, воскликнул:

– Эй, пап! А почему ты в одних сосках?

Мы остальные грянули хохотом, особенно Пенни Данбар, но Майкла Данбара с толку не сбить. Только слегка дернулся трицепс.

– А как насчет мамы, ребята? Ей не надо раздеться?

Она никогда не нуждалась в защите, но Клэю часто хотелось ее защитить.

– Нет, – сказал он, но Пенелопа сделала по-своему.

Лифчик на ней оказался старый и поношенный.