Маркус Зузак - Глиняный мост

На уик-Энд, когда Кутамандра уехал на юг, в столицу скачек, Эннис Макэндрю принял мудрое решение: Кэри не будет скакать вообще.

У нее отобрали скачку в Санлайн-Норзерли – ее первое выступление в Первой группе, – и ей было всего семнадцать. Самого Макэндрю в городе и рядом с ней не будет, и с собой он ее не возьмет. Такого она точно не вынесет: смотреть, как ее огромный гнедой входит в поворот.

Нет, он сказал ей всего одну фразу:

– Думаю, ты заслужила пару дней отпуска.

Это был не обычный тренер.

Клэй непременно решил в эту субботу быть в городе: на неделе по радио говорили об этой лошади и о замене жокея.

Вечером в пятницу, кода он уезжал, Майкл Данбар его удивил.

Он повез Клэя на станцию, и дорогой они, как обычно, почти не разговаривали, но когда выехали к железной дороге, Майкл вынул из перчаточного ящика какой-то конверт и положил Клэю на колени. Конверт был надписан: «Для Кэри Новак».

– Что за?..

– Отдай, и все, ладно? Ей понравится, обещаю.

Он и не пытался задуматься; кивок, еле заметный, с соседнего кресла. До вокзальных огней, похоже, еще несколько миль, а в городе было, по большей части, тихо. Только жужжание недальней пивной. Майкл казался почти таким же, как в прежние времена, и Клэй дал ему кое-что взамен.

Ничуть не таясь, он вынул из сумки «Каменотеса».

И аккуратно сунул конверт между страниц.

На следующий день на Арчер-стрит и Тед, и Кэтрин были на работе, так что Кэри с Клэем сидели у нее на кухне.

Настроили черный рассыпающийся приемник.

В гостиной стояла удобная компактная стереосистема с цифровым звуком и всем прочим, но они решили слушать репортаж на этом приемнике. Усаживаясь возле него, Клэй отметил непривычную вещь – на кухне удивительно чисто.

С Кэри они только обменивались короткими взглядами. Говорить никому не хотелось.

Жокеем был профессионал, мастер, Джек Берд, и когда началась скачка, в три часа без нескольких минут, он не рванул со старта вперед, но остальные лошади шли не особо резво, и на повороте Джек попал в «коробочку». Когда он попросил жеребца прибавить, было уже не нагнать, и Клэй, слушая, в основном наблюдал за Кэри. Рассматривал перспективу ее волос в мили длиной, руки над столом, ладони, обхватившие лицо; она как бы зависла между досадой и стыдом, но все, что она сказала, было «черт».

Вскоре после этого они пошли в кино.

В кинотеатре она взяла его за руку.

Повернувшись, Клэй увидел, что она смотрит на экран, но по щеке у нее ползет слеза.

Такая странная произошла штука.

Он наклонился и поцеловал ее.

Но это было все же против правил, и они оба это откуда-то знали.

Он почувствовал жгучесть и соленость, потом посмотрел на их соединенные руки.

Потом они отправились на Окружность, и Кэри легла рядом с ним. Теперь она могла довысказать – цифру, которую произнесла, будто жалуясь:

– Седьмой.

Седьмой, полный провал.

Потом он решил пересчитать ее конопушки, на лице их оказалось пятнадцать, но такие крошечные, что приходилось выискивать. И шестнадцатая на шее. Они были значительно краснее ее волос, как кровь в сравнении с бронзовым закатом.

– Я понимаю, – добавила Кэри. – Случаются вещи похуже.

И она была права, безусловно, права.

Она немного полежала, устроив голову у него на груди.

Как всегда, Клэй чувствовал ее дыхание: тепло, аллюр.

Кажется глупым в таких словах говорить о дыхании – будто о шаге, будто о скачке, – но он описывал именно так.

На мгновение посмотрел вниз.

И вновь та шестнадцатая веснушка – ему хотелось потрогать ее, уронить туда руку, но неожиданно для себя он заговорил. Лишь она могла понять эти слова.

– Костолом, – сказал он, – наш-Звезда-Уэверли, – рассчитывая, что она встрепенется.

– Это была война двух лошадей.

Помедлив, он продолжил:

– Сейнтли, – сказал он, – и Кэрбайн.

Он говорил о знаменитых скачках и о лошадях, которые там выигрывали. Она лишь раз упомянула эти скачки в разговоре с ним – когда они в первый раз обходили конные кварталы.

– И Фар Лэп, величайший из них.

Затем, глотнув слюну, он сказал:

– Испанец.

И это было почти больно: Испанец, кровная родня Матадору, – но надо было продолжить.

– Слышишь? – сказал он и обнял ее, и привлек к себе на пару мгновений. Стиснул ее руку сквозь фланелевый рукав.

– Но у тебя любимец, думаю, всегда был один – только Кингстон Таун.

И еще мгновение не отпускал. Гладил клетчатую ткань.

– Боже, – удивилась она, – ты помнишь.