Маркус Зузак - Глиняный мост

– Ладно, – сказал он. – Тогда Агамемнон.

На этот раз ему не велел Рори.

– Придумай имя, которое мы сможем выговорить.

И он все равно воздал дань Пенелопе.

– Тогда, может, Гектор?

Величайший герой среди всех троянцев.

Кивки и согласное бурчание.

Следующим утром в конных кварталах обнаружились повороты, о которых я знать не знал, и мы выбежали на Эпсом-роуд. Неподалеку от тоннеля Лонро. Над нами продребезжал поезд. Это была одна из тутошних забытых улиц с единственным забытым полем. Все ограды покосились. С деревьев облезала волокнистая кора; словно башни, они не сдавали своих рубежей.

Под ними – клочок земли; и трава, похожая на кулаки, в пыли. Ржавая изгородь из колючей проволоки. Хибара, выцветшая до серого. Трейлер, старый и обшарпанный; и пьяный мужик в три часа ночи.

Я помню звук его шагов и как они замедлились на колдобистой дороге. На этом этапе пробежки Клэй никогда не сбавлял темпа: только ускорялся, без вариантов – и вскоре я догадался. Увидев трейлер и кусок неухоженной земли, я понял, что логики здесь искать нечего, а вот мул, скорее всего, обнаружится. Перейдя на шаг, я злобно заговорил:

– Ты позвонил по номеру из газеты, так?

Клэй деловито шагал к цели.

Его дыхание так быстро успокоилось, после бега пришло в обычный ритм.

– Не понимаю, о чем ты.

И тут появился щит.

Теперь ясно, что все это было в каком-то смысле правильно.

Сейчас я это вижу и могу сказать.

Но в тот момент я шел к изгороди с подозрением и великой досадой – а щит был когда-то белым. Грязный и заскорузлый, он криво висел прицепленным к самой верхней жиле ограды – наверное, самый очаровательный щит во всех конных кварталах или даже во всех конных кварталах на свете.

Поблекшая надпись толстым черным маркером:

ЗА КАРМЛЕНИЕ ЛОШАДЕЙ СУДЕБНОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ!

– Господи, – сказал я. – Глянь-ка.

Как этот человек умудрился сделать ошибку в «кормлении», но верно написать «преследование»? Но таков уж, думаю, наш конный квартал. И к тому же никаких лошадей там не было, и сначала мне показалось, что и ничего не было…

Но тут он и вышел из-за хибары.

Внезапно показалась морда мула, с миной, которая часто его определяла.

Он наблюдал, он постигал.

Общался.

Как высшее-но-всеми-покинутое существо.

Уже тогда на его длинной кособокой морде застыло это послание: какого-ты-уставился? – но, понаблюдав за нами пару мгновений, он как будто сказал: а, ну черт с вами.

В осколках крапчатого рассвета он медленно потрусил к нам.

Вблизи мул оказался почти милым: разговорчивый, хотя немой, и обаятельный. Голова у него была бархатная, будто щетка, и окрас его резко менялся по всей шкуре от песка до ржавчины; спина как вспаханное поле. Копыта у него были цвета древесного угля. И что нам было делать? Как вообще говорят с мулами?

Но Клэй готов был ответить.

Он посмотрел животному в глаза, они были так похожи на телячьи, как у детишек, отправляемых на бойню, сплошная печаль, но такие живые. Запустив руку в карман, Клэй что-то нашарил – и это не была ярко-желтая прищепка.

Нет, тут мы видим Клэя Данбара в лучшем его проявлении.

Ладонь, пригоршня сахару.

Сахар в его руке был зернистым и сладким – и мул стал заоблачно счастлив, и чихать ему на надпись с ее орфографией: его ноздри затрепетали. Его глаза оттаяли и усмехались Клэю: «Я знал, что когда-нибудь ты придешь».

Надо отдать должное постаревшему Майклу Данбару.

В этот раз он не промахнулся.

Фотография была произведением искусства.

Когда Клэй вернулся, он стоял на кухне возле плиты.

– Ну, отдал?

В его впалых глазах – надежда.

Руки казались неуверенными, смущенными.

Клэй кивнул.

– Очень понравилось.

– Мне тоже. У меня есть еще одна, раньше сделанная.

И, угадав мысли Клэя, добавил:

– Там за тобой легко подглядывать: ты будто отключаешься.

А Клэй: хорошо среагировал, и еще кое-что – впервые с дня приезда.

– Помогает забыть, – сказал он и поднял взгляд на Майкла. – Хотя я не уверен, что правда хочу забыть.

И возле раковины стояла небезызвестная Девочка-сбивашка – светловолосая Пенни Данбар.

– Эй, пап?

Это было сильной встряской для них обоих, и потом следующая секунда – кода.

– Знаешь… я скучаю. Я по ней так скучаю, пап, ужасно скучаю. – И вот тогда – пара шагов – мир изменился.

Он подошел и обнял мальчишку.

Обнял за шею и прижал к себе.

Наш папаша стал ему отцом.

Но потом они вернулись к мосту.