Юрий Тешкин - Полковник

От Петра, естественно, спустился вглубь, в эпоху Ивана Грозного. Но надо сказать, что история уже не отвечала полностью духовным потребностям полковника. Странноватый осадок оставался от нее. Брал он, скажем, переписку Курбского с Иваном Грозным или брал раскольников, призывавших умирать за древнее благочестие, или изучал «свободных каменщиков» — масонов и даже если брал народ, идущий за Стенькой Разиным, стремящийся свалить гнет помещичьего государства, в той или иной степени стремящийся вернуться к старым порядкам, существовавшим до того времени, когда это государство сложилось и окрепло, — все, ну буквально все! — смотрели не вперед, а назад. Точно так же поступало и боярство, выступающее против царя, — все, как сговорившись, смотрели в темную глубь прошедших веков. Все эти странности, что открывались перед полковником почти ежедневно, требовали, естественно, настойчивого осмысления. Мир Надиных забот, партийно-производственных увлечений сравнительно с собственным казался таким приземленным, суетливым. Собственно, расстались гораздо раньше, чем разъехались по разным городам окончательно и официально. Даже ребенок, народившийся к тому времени, уже не мог ничего изменить. Была весна, полковник уезжал в летние лагеря под Ржищев, Раю бабушка — баба Вера — забрала в деревню, и кажется, к явному облегчению обоих. А вскоре и совсем расстались. Полковник по рекомендации врачей переехал на Украину, к дальним родственникам, у него как раз тогда наступил период серьезного увлечения даосизмом. Он даже перевел одну работу Дао-цзе о числах, с английского, разумеется. Впрочем, в то время, когда так безболезненно расстались, его интересовало многое — не только даосизм. Океан человеческой мудрости плескался перед ним, призывно звал, на что ни бросишь взгляд — все интересно, все таит бездну возможностей.

Переведенную работу о числах он собирался использовать в диссертации, которую уже писал в то время. На тему… на тему… — и он, согбенно сидящий над недописанным к дочери письмом, безнадежно пытается вспомнить сейчас, спустя так много лет, трет лоб, сопит, нет, не может вспомнить. Но что-то интересное было такое… кажется, об особенностях тактики китайской армии. Ну да… о тактике… И за основу этой особенности было взято как раз из этой работы то странное отношение китайцев к числам как таковым. Полный смысл этого странного отношения китайцев к числам и тогда был полковнику не совсем ясен, но погружаться мыслью в его противоречивую суть само по себе было великой радостью. Китайский принцип в основе не похож на наш, зыбок, неустойчив, противоречив, и если все в нем и находилось в равновесии, то в равновесии начальном, пронизывающем все мировоззрение Китая, равновесии противоположностей принципов Ян и Инь. Число как таковое страстно интересовало мудрецов Китая, но понятие количества, по существу, не играло никакой роли, гораздо интереснее для них было, четное это число или нечетное. И это, как ни странно, управляло всем мышлением Китая, и в частности, как казалось полковнику, находило выражение в особенностях тактики китайской армии, личном бесстрашии солдат. Об этом он собирался писать в диссертации. Да, несомненно, было какое-то мистическое пренебрежение к количеству в этом древнем народе. Словно дети, они не очень различали (или не хотели различать), тысяча перед ними или миллион — и то, и другое было просто большим числом. В общем, все это довольно сильно увлекло полковника в свое время. Ведь почти такое же непонятное отношение к количеству и в нашем народе — тысяча или миллион для него одинаково много. Не ухудшись здоровье полковника через год-полтора, после того как переехал в Киев, кто знает, возможно, что-то интересное и получилось бы у него с диссертацией. До серьезного ухудшения, конечно, было еще далеко, еще многое узнал он, увидел, прочитал, еще и классическая музыка вошла в его жизнь, и это, пожалуй, единственное приобретение тех лет, наполненных горячкой узнавания, к которому он сохранил навсегда благоговейное чувство. Хорошо помнит даже сейчас, спустя так много лет, как впервые в золотисто-бархатном зале Театра имени Леси Украинки, закрыв глаза, унесся душой в необыкновенные сферы и, совсем потерянный от томящего восторга, думал: «Почему же никто не запрещает этого блаженства, ведь это же все — подражание Богу! Если бы он был, разумеется». Потом долго бродил по тихим мощеным улочкам ночного Киева, по улице Саксаганского вышел на бульвар Шевченко, спустился по нему к Днепру, дошел до Владимирской горки. Гранитная фигура Владимира Мономаха с золотым крестом в руке и быстрое перемещение ночных туч над ним — показалось все это снизу полковнику чуть ли не пределом всего истинного на свете, всего самого настоящего, к чему лишь и может стремиться человеческая сущность. Придя в свою тихую квартиру на Красноармейской, невдалеке от бывшего «Детского мира», зажигал он настольную лампу с зеленым абажуром, раскрывал книгу и читал, читал…