Юрий Тешкин - Полковник

Противится кровь, бунтует. Но что такое кровь?! О ней и сказать-то ничего вразумительного нельзя — так, реликт, инстинкт, уголек тех далеких далей, невразумительных и унизительных, — вспомни хотя бы, как глупо крушили, сжигали помещичьи имения, парки, усадьбы. Их бы использовать под школы, дома отдыха, санатории. Ан нет — закрутит что-то головушку, под ложечкой засосет, взорвется душенька — по-ойдет гулять! Ах, как же сладко ей тогда кровью литься, пожарами полыхать… Нет, кровь липка, темна, дика… И хоть робко вначале выметают прах в доме покойника, с состраданием, трепетом и угнетением, выбрасывают сор, бумажки, мусор после него, недавно живого, глаз не поднимая, но уже в глазах засвечиваются огоньки высвобождения, свежего пространства, своевольного движения. Так и наш полковник какое-то время еще скорбел, сопротивлялся развенчиванию главного имени, уже больше по инерции, совсем не так, как вначале, а сам меж тем молодел и наливался силой, чуть-чуть стыдливо-глуповатой. Был, был такой налет — стыдливой глуповатости. Но тем не менее со смелой радостью чувствовал, что, несмотря на возраст, по части внутреннего развития, которое обещало новое время, он не уступит своим курсантам, нет-нет. Хотя над теми, понятно, и не довлеет ни возраст, ни груз метафизики.

Новые книги, новые спектакли, картины художников, еще вчера считавшиеся несозвучными времени, сегодня всем доступны. Вершины, вчера еще недосягаемые, — всё сегодня для полковника! Хлопотами большими или не очень большими стало все это на сегодня — всего-то. Не сиди только на месте, двигайся только, иди гляди, свободно размышляй, проводи время в библиотеках, на выставках картин, на кинофестивалях.

А с Надей совсем стало просто. Уже отвыкли друг от друга, каждый живя своей жизнью. Жили как бы на одной стремительной реке (так несло обоих), но уже каждый на своем берегу. Уже не раздражало полковника, когда Надя задерживалась допоздна на собраниях. Наоборот, так странно было видеть ее засветло. Да ей и самой было вроде не по себе оттого, что пришла домой так рано. Ходит, бывало, из угла в угол, все ходит. Походит, походит — идет на кухню, в форточку курит. И видно было, что страстные речи еще звучат в ней, жаркие вспыхивают споры, язвительные выпады так и проступают на лице, и тогда кожа на скулах натягивается и тускнеет. Казалось, постоянный зуд испытывает все ее существо по привычному напряжению. В полковнике все топорщилось, сторонилось этого зуда. С недобрым чувством наблюдал, как берется она за тряпку, словно бы действительно собирается пыль протереть по углам, но тут же и рассеянность какая-то обволакивает ее — так, бывало, и застынет с тряпкой в руке, видно, прикидывает, догадывается с усмешкой полковник, как лучше, как четче обойти ту или иную партийную несуразицу, провести линию, отыскать скрытые, но естественно же имеющиеся всегда резервы. И, передумав пыль вытирать, одной рукой за горло взявшись, идет неуверенно к грязной посуде, с третьего дня еще сваленной в раковине. А может, за стирку взяться, коль пришла сегодня вовремя? — приходит ей на ум, когда случайно заглянет в ванную комнату. А-а-а, махнет рукой, идет курить в форточку.

А тут и время подходит переписать какую-нибудь ведомость на инвентаризацию, где Надя выбрана председателем комиссии.

Иногда ей на глаза полковник попадется, спохватится вроде тогда, вся колыхнется к нему, начнет варить, кормить, рубашки стирать. Но случайность подобной заботы оскорбляла полковника хуже привычного невнимания. Потом и это безразличным стало. Ровно голубел его взгляд при Надюшиной суете. Полковник в это время серьезно увлекся историей, полагая, что в истории, и только в истории, ответы чуть ли не на все вопросы. Года полтора он усиленно занимался эпохой Петра. Интересовался историей литературы. В четвертой статье Чернышевского «Очерки гоголевского периода» нашел он следующие многозначительные строки: «Для нас идеал патриота — Петр Великий, высочайший патриотизм, страстное беспредельное желание блага родине, одушевляющее всю жизнь, направляющее всю деятельность этого великого человека». Неужели же наш демократ не читал, думал полковник, знаменитого указа от 1723 года, да и других, о которых уже тогда говорилось, что они написаны кнутом? Или же увлечение Петром говорит о другом, о том, что даже такие передовые люди, как Белинский и Чернышевский, были захвачены мыслью о полном своеобразии русского исторического процесса, мыслью о том, что в России великие преобразования могут идти только сверху, насильно. Есть о чем поразмыслить полковнику. Ведь это же, в общем-то, отсталый взгляд, ибо в нем не только восторг перед личностью Петра, действительно незаурядной, но и отстаивание вообще идеи самодержавия — вот-де и демократы!