Юрий Тешкин - Полковник

Две дамы прогуливаются по перрону, он идет за ними. «Среди шпионов бывают и женщины!» Что из того, что они разговаривают меж собой, скажем, о шикарном новогоднем платье парижского фасона, который сейчас очень популярен в столице. Туалет исполнен из мягкого кашемира темно-зеленого цвета мандарин. Слегка драпированная юбка с большим вырезом оканчивается узким и длинным треном. Блузка — кимоно. Кроме рукавов, вся покрыта богатой вышивкой, исполненной синим, красным и зеленым шелком. Треугольные высокие обшлага рукавов из такой же вышивки, у открытого ворота два маленьких отворота. Узкий бархатный кушачок. Просто и элегантно — очень удобно танцевать новый стильный танец танго…

Из вокзального буфета доносятся звуки танго.

С почты несут елочные подарки от Брендакова и Шиканова из самой Москвы. Новые картонажи по рисункам русских художников предлагает Рождественский базар.

Подпоручик в высокой смушковой папахе рассматривает листок «За Родину», где печатаются фотографии раненых и убитых: «Капитан Грязев Б. Л. — убит, штабс-капитан Желябужский — ранен, морской врач Щегольков — убит, гвардии подпоручик Сафонов — убит…» Ранен, убит, контужен, пропал без вести… убит… убит… Какой бесконечный список! Какие красивые фотографии людей! Вглядывается в их лица с недетской болью Пашка-шкет (или Стручок — неважно). Вот гвардии подпоручик Сафонов — убит, вот морской врач Щегольков — убит… убит… убит… совсем же! насовсем же!! Почему же не проносится ураган над землей, ураган, ломающий дома, выворачивающий с корнями деревья?! Ведь убит же гвардии подпоручик с лихими усиками, убит морской врач с золотыми пуговицами на мундире… Играет музыка, щебечут дамы, несут рождественские подарки… И поднимается в нем до спазмов в горле, до закипания слез на глазах страстное желание поднимается — стать поскорее большим и сильным. Защитить всех и всё. Как Илья Муромец — русскую землю и русских людей…

Сильным инстинктом отцовства охвачен полковник с замершей указкой в руке, весь в желании сберечь насколько можно эти горящие глаза, что окружают его со всех сторон, эти распрямленные спины, раскаленное дыхание, доверчивость душевную. Почти чувствует он тяжесть, что обрушится с годами на юные плечи, расправленные, готовые и не готовые теперь, после облегченности пятидесятых годов, для этой страшной тяжести. И, сделав несколько быстрых глотательных движений, словно страдающее животное, полковник говорил тогда: «Ориентир первый — отдельный куст у дороги, ориентир два — красная колокольня, ориентир три — заводская труба…» — пытаясь голосовым воодушевлением, паузами, покачиванием головы, движением мышц лица, особым качеством взгляда внести то, что уже невозможным стало для слов, и видя с горечью, что его курсанты воспринимают лишь суть слов, холодных знаков, кабалистическая связь которых с настоящей жизнью им недоступна, хотя он-то даже указкой пытается расшифровать, извлечь из воздуха доверительные сигналы — увы!

Полковник берег теперь каждую минуту. Использовать как можно с большей пользой открывшуюся для человеческого духа беспредельность — вот была тогда задача номер один! Ни ямки, ни бугорка, о которые можно споткнуться. Уже и самого слегка пьянило это, призывало, будоражило, мерещились в недалеком, до основания перестроенном будущем собственные сверкающие вершины. Истосковавшийся дух полковника требовал пищи — застой кончился. Мировые сокровищницы человеческого гения ждали полковника, принадлежали ему, требовали настойчивого приобщения. И он погружался, с упоением погружался, скажем, в чтение того же Новалиса или Бодлера. Или спешил на какую-нибудь модную выставку. Литература, живопись, музыка — как все прекрасно! Как все доступно! Все, буквально все теперь важно, ничего нельзя пропустить. И вот ежедневно после академии происходит в нем в течение часа или двух этот напряженный разговор между логикой и раскрепощенным чувством. После чего полковник и сам уже многое подмечает, собственное умозаключение извлекает.

Он словно бы попал в более уплотненные слои, где все уже не так — все теперь крупнее, значительнее: и собственное тело, и собственный ум. Даже лекции для курсантов помимо факта давали теперь ощущение собственного присутствия — это чувствовали и курсанты, и он сам. И рос от этого в собственных глазах, скрываясь за постоянной хмурой улыбкой, вернее, полуулыбкой.

Ужас, обрушившийся в начале развенчивания, сошел почти на нет. Полковник не кончил жизнь самоубийством, как некоторые, полковник не сошел с ума и не запил. Надо было начинать жить. Ужас сходил волнами, как бы всякий раз выталкивая все больше наверх. Кровь бунтовала, не хотела верить фактам, но дисциплинированный ум уже считался с ними. Да и кровь — не только хан Батый, скачущий на взмыленном скакуне, крушащий всё и всех, кровь еще и триста лет рабства под копытами того же хана Батыя, да еще триста лет под другими копытами. Малозаметная тоска сочилась из того разлада, чуть неудобная, как неуловимый взгляд косого, тоска почти кажущаяся, почти поглощенная взбудораженностью, вспаханностью окружающей новой жизни, изменившей даже походку полковника.