Юрий Тешкин - Полковник

«…бороться за самое передовое управление… Каждому дню работы высокую эффективность… Принятие соцобязательств… Руководитель должен быть ответствен и за производственную, и за воспитательную работу, и особенно за соцсоревнования… Оформление протоколов общих собраний в пятидневный срок, отчетно-перевыборных в семидневный… О работе групп народного контроля… Составить к первому список задолженности по профвзносам и партвзносам… Вторая и четвертая пятница каждого месяца — занятия политкружка… Партийная организация не имеет права выносить решения в адрес профорганизации, а также в адрес других общественных организаций — может только рекомендовать… Доклад «Советский образ жизни»… Организация юбилея… Перевыборы в кассу взаимопомощи… Проверка деятельности пищеблока… Новая Доска почета… Вызвать на треугольник прогульщиков… Торжественные проводы на пенсию в разрезе новых соцобрядов… Распределение жилплощади… Городская конференция — по четыре делегата от управления… Воскресная прогулка работников на природу… Установить контроль над фильмами, которые показывают в нашем клубе… Проверка деятельности подсобного хозяйства…»

Полковник закрывает записную книжку жены. Мысль о безвыходности положения, не в первый раз уже приходившая к нему и до этого, на этот раз странным образом связалась в нем с инстинктивными, по-видимому, склонностями человека к плетению узлов с тем, чтобы потом распутывать эти же собственные узлы, одним словом, к охоте за собственной тенью, к убеганию и одновременному преследованию. Всплывают в памяти запавшие в душу эстампы Пиранези — сюита тюрем. Не в первый раз уже начинает полковник плутать мысленно по бесчисленным, убегающим вверх, вглубь, вбок ступеням. Все лестницы, ступеньки — большие и маленькие — бесконечно варьируются на эстампе, убегают, спасаются от преследования, им вторят столбы, арки, пролеты, сочетаясь друг с другом, эти элементы архитектуры порождают тот неуловимый поток бегства архитектурных форм в глубину эстампа, который служит объектом непрестанного преследования и погони для завороженной полковничьей мысли, — нет, из такой тюрьмы не убежишь, убеждается он. Полковник, усмехаясь, все барабанит и барабанит пальцем по столу и вот, смахнув легкость усмешки, нахмурившись, поднимается и, не давая исчезнуть тому, что волнисто так забрезжило в льющемся через край потоке бегущих ступеней, идет к окну, к радиоле, перекладывает стопку пластинок. Ну, разумеется, Бах — фуги. Ставит и слушает. Стараясь не растратить подольше тонких и высокоразвитых чувств увлекательнейшего бегства по ступенькам Пиранези в сопровождении изумительных звуков баховской фуги, полковник не отвечает на слова жены, повалившейся на стул, едва зашедши в комнату: «Чайку нет? Во рту пересохло от этих дебатов, а толку чуть! Опять две трети не собрали! Паш, поставь чайничек, в магазин-то я сегодня не успела, уж обойдемся как-нибудь, а?» «А когда ты успевала? — думает полковник, стараясь подольше сохранить в себе чувства, которыми охвачен, молча отправляется он с чайником на кухню. — А у меня ведь, между прочим, завтра в десять, — думает полковник, — занятия в академии, и свежая рубашка была бы кстати».

Да, ее несло, но в том же потоке, лишь разными струями, несло и полковника. Учеба в академии, чтение лекций в училище, летние лагеря под Ржищевом. Но самое главное — уже подхватили, несли странные пятидесятые годы, изменившие многое и многих изменившие. Изменили они и полковника. Исподволь, конечно, не сразу.

Словно одежки с луковицы, сдирала с прошлого бытия лихорадка тех лет, охватившая всех поголовно. Возбуждение перед гигантским стриптизом завораживало. Сладостен был акт развинчивания матрешек, увлекал. Все более мелкая соизмеримость оказывалась в руках. «Остановитесь, братцы! — кричал в душе полковник, — нельзя же эдак!» Но вокруг пили жадно, взахлеб, еще недавно таинственную глубину. Поразительны были не факты, пусть самые невероятные, поразительна была сама возможность очеловечивания божества, символа эпохи. Поразительно было узнать, что символ вполне по-человечески бывал порой несправедлив (как мы порой бываем), бывал иногда неумен (можно сказать, даже глуп), усмехался злобно, не знал, куда деть руки, особенно ту, больную, произносил не всегда великие слова и даже изредка позволял себе символ выразиться совсем некультурно, почти так же, как наш сапожник дядя Вася. Короче, поразительно было уже не то, что он (символ то есть) вообще, оказывается, ел, спал, кого-то любил, а кого-то, наоборот, ненавидел. Всем стала известна марка табака, которую курил. Теперь любой мог закурить… при желании.