Януш Гловацкий - Польский рассказ

До этой минуты пули, ударявшиеся о мостовую, не казались ему страшными, а сейчас он видел углубления на твердом камне, представил, как пули, отскакивая от гладкой гранитной глыбки, взлетают вверх, а потом падают где-то тяжелым, свинцовым дождем, и ему стало не по себе. «От меня не отскочит», — думал он и никак не мог решиться. Взглянул на солдата, через тело которого предстояло перепрыгнуть, чтобы взять отброшенную им винтовку, и ему показалось, что рука солдата шевельнулась. «И этот жив еще…» Парень лет этак двадцати, лицо вытянутое, тонкое, на щеках еще пух, капли пота блестят на лице у косой границы света и тени от каски. Беер услышал звук, глухой, как удар по треснувшему железу: он выделил его в шуме битвы, потому что исходил этот звук именно оттуда — от головы этого парня в мундире. Тот вдруг ожил, конвульсивно вскинулся, сел, и Беер словно бы воочию увидел вырвавшийся из его широко раскрытого рта поток предсмертного крика.

Он стоял на коленях перед убитым, за самой гусеницей «виккерса», застыв от потрясения. Потом в его сознании возникло слово, которое он произнес громко и облегченно: «У м е р». И тут же: «Это было бы слишком глупо…» Это было бы слишком глупо — умереть именно теперь, в сражении за этот городок с тюрьмой в центре, где на серых стенах камер Кароль выскребал ногтями свое имя и имя своего безумия — Джульетта… Умереть? За эти улицы, истоптанные Юно?..

Он держал винтовку в руках, и плечи его сотрясались от еле сдерживаемого истерического смеха.

Испанец высунулся из ворот, оттолкнулся от стены и, пригнувшись, побежал к Бееру. Обнял его и оттянул назад. «Виккерс» выстрелил и снова силой отдачи подвинулся в их сторону.

— Ты что, спятил, Беер?

Откинув упавшие на лоб волосы, Беер озадаченно продрал их пальцами.

— Глянь! — кивком головы Испанец указал на то место, где он еще минуту назад стоял на коленях.

Танк наехал на тело солдата и расплющил его. Вокруг сдвинутой на лицо каски в углублениях мостовой растекалась уже густевшая кровь.

Испанец хлопнул Беера по плечу и, пользуясь минутным затишьем, перебежал на другую сторону мостовой. Там он поднял винтовку, спрятался за танком и проверил затвор, потом пополз к уже умершему солдату, отстегнул его пояс с подсумками и, волоча этот пояс, пополз на середину мостовой, чтобы отстегнуть другой. Снова дал короткую очередь немецкий пулемет, пули отскочили от камня, тут же рядом за Испанцем. «Дает!..» — завопил кто-то с торжеством. Испанец вернулся к Бееру с блестящим от пота лицом, облегченно перевел дух и тут же улыбнулся:

— Без патронов не постреляешь, Беер, ты что, не знал?

Один из солдат высунулся в ворота:

— Эй ты! Полосатый! Иди сюда!

Беер и Испанец обменялись взглядом. Потом переждали минуту, готовясь к прыжку. Первым побежал Испанец. Беер удивился: немцы на это не реагировали. «Мне эта очередь предназначена, — подумал он. Но и ему удалось благополучно достичь ворот, где было полно солдат. Их тут же окружили и принялись благожелательно хлопать по плечу.

— Под пулями вы бегаете здорово!

Беер улыбнулся одному из солдат. С виду он был старше других; лицо широкое, скуластое, губы толстые, мясистые. «Татарин, откуда-нибудь из-под Вильно…» Тот в ответ не улыбнулся.

— Немцы что-то слабо наступают, не то что тогда, после налета, — сказал он. — Даже поговорить можно… Окружают, что ли?

— Мундиры бы им… — сказал кто-то.

И вдруг все замолчали. «Виккерсы» выстрелили один за другим, воздух наполнился гулом, который сменился звенящей тишиной; Беер чувствовал дрожь стен, рук, касок, и только через минуту слух его уловил приглушенный треск винтовочных выстрелов и быстрый ритм пулеметных очередей. И скорее ощутил, чем заметил чье-то враждебное присутствие. В полумраке лестницы, опершись о перила, стоял офицер в конфедератке. Солдат, который проследил за взглядом Беера, шепнул: «Ротмистр», — и тут же протиснулся к выходу из ворот, нервно загоняя патрон в казенник винтовки. Остальные также ретировались со сдержанной поспешностью: неожиданно вокруг Испанца и Беера стало тихо и пусто.

Они стояли при свете дня, и Беер почувствовал себя так, будто он на допросе. Через минуту из темноты возникнет рука, скорее просто некое движение, и всей тяжестью обрушится на его висок; рука эта безличная и потому вроде бы не человеческая; скорее движение бездушного предмета, а вовсе не той человеческой руки, что подают на прощанье или пожимают при встрече… И на минуту он перестанет видеть что-либо, кроме серо-синего липкого тумана, который всегда в таких случаях возникает под веками, и перестанет слышать что-либо, кроме медленно нарастающего шума в ушах и где-то глубже, под черепом. Но пока что еще царит молчание, и, хотя Беер не видит глаз этого человека, небрежно опершегося о перила, он знает, что они встретились взглядом и уже сказали что-то друг другу, даже очень много сказали, прежде чем успело прозвучать произнесенное мягким, хрипловатым баритоном, с иронией и угрозой: