Януш Гловацкий - Польский рассказ

— Господин ротмистр производит нас в солдаты?

— Мародеров убивают! — ответил Беер кричащим шепотом.

Офицер переменил позу — выпрямился, подтянулся. Теперь он уже не просто говорил, он приказывал:

— О выполнении доложить!

Потом повернулся и пошел по лестнице, ступая так, чтобы шпора прозвенела до конца. Беер — по мере того как офицер удалялся, напряжение нервов и мышц ослабевало в нем — смотрел невидящим взглядом в сумрак лестницы, словно завороженный этим ритмичным звучанием шагов. Испанец тоже вслушивался в шаги ротмистра. Когда стук и звон смолкли, оборванные приглушенным хлопком двери на втором этаже, он повернулся к Бееру с вопросом, но вопрос этот замер у него на губах, потому что его поразил отсутствующий взгляд Беера. Темные, немного выпуклые глаза его были мертвыми, угасшими, словно бы искусственными. Такими глазами он, должно быть, смотрел на солдата, восставшего из мертвых, чтоб издать свой предсмертный крик. Испанцу показалось, что сейчас он услышит тот истерический смех…

Но тут из ворот, со двора к ним вернулись солдаты — они подходили осторожно, с опаской поглядывая в темноту лестницы.

«Он вас страх как любит…» — донесся далекий, приглушенный шепот. «А может, во мне этот шепот, — подумал Беер. — Сделаешься денщиком, винтовка для этого дела без надобности, будешь стирать его подштанники, но сначала ты заплатишь за эту честь, мародером станешь, Беер…» Последние слова он невольно произнес вслух. Солдаты выжидающе смотрели на него.

— Кто из вас мог бы застрелить меня?

Они молчали, осмысливая неожиданный вопрос. Наконец один из них вскинул винтовку дулом кверху. Потом сам посмотрел наверх, как будто указующего жеста было недостаточно, и, глядя в глаза Бееру, сказал тихо:

— Он…

Бееру показалось, что он уже видел где-то это широкое лицо с мясистыми губами, большое лицо, как бы скрепленное торчащими скулами, но его вдруг охватила апатия, и он не стал напрягать память. Он почувствовал вдруг усталость, отупляющую, граничащую с обморочным состоянием, как после удара в висок.

Они вышли из полумрака во двор, прямо на солнце, и оно ослепило их. Беер прикрыл глаза ладонью и несколько шагов сделал неуверенно, точно слепец. Прозрев, он увидел, что Испанец бежит впереди него по садовой тропинке, отводя в стороны большие, красные, склоненные к нему цветы. Над ними колыхался нагретый воздух, спокойная тишина уже налившегося дня; чистое небо предвещало жаркий день. И когда Беер отнял ладонь от глаз, эта тишина и безмятежность привели его в изумление. Как будто он пробудился среди дня от мучительного сна, после которого остается неприятная, но быстро проходящая боль под черепом.

— Давай быстрее, Беер! — кричал Испанец из-за садовой беседки. — Эта тишина ненадолго!

Неужели действительно ненадолго? Возглас Испанца долетел до него приглушенным и лишенным смысла. Бежать не хотелось, с каким удовольствием он бы улегся на спокойную, нагретую солнцем землю! Беер почувствовал под ногами ее нежное тепло и мягкость; прикосновение земли было лаской для ног, привыкших к бетону. Сейчас холод и сырость стен показались ему слишком жестокими, чтобы существовать в действительности. Издалека, от домов за палисадниками, до него снова донесся зов Испанца. Вдруг Беер пришел в себя. Оглянулся на дом, который они покинули. Солдаты стояли в воротах, молчаливо наблюдая, как он колеблется. «Зачем я тут остался?» — промелькнула мысль. И когда он повернулся, чтобы кинуться в ту сторону, откуда доносился зов, тишина над ним разорвалась: он бежал вперед среди разрывов, зажав в руке, наверно, ненужную уже теперь винтовку.

Перевод Ю. Абызова.

Я хорошо помню эту историю, ибо произошла она именно в тот день, когда должно было состояться освящение нашего алтаря. Ксендза мы привели издалека, с улицы Гданьской, из того маленького костела, где по воскресеньям бывала такая же давка, как в трамвае перед комендантским часом. Ксендз, совсем дряхлый старик, едва плелся, а мы рассказывали ему о нашем алтаре. Шепотом. Забывая о том, что находимся не в костеле или ризнице, а на одной из улиц оккупированной Варшавы. Вот мы и говорили, перебивая друг друга, а ксендз, возможно, даже не понимал нашей возбужденной болтовни: «А столик, на котором стоит распятье, пожертвовала пани Молейкова, а распятье, которое стоит на столике, пожертвовал пан Ковалик, инвалид первой мировой войны, малость глуховатый, но примерный христианин, а четыре подсвечника накладного серебра принесла жена парикмахера, а вазы мы купили на собственные деньги, выручку от проданных яблок, целую неделю воровали, но это, должно быть, не грех, ведь мы хотели, чтобы наш алтарь выглядел прилично, а цветы принесла пани Шленская из своего сада, принесла, хотя всем известно, какая она скупая, а коврик пожертвовал домохозяин пан Розенфельд, и теперь наш алтарь загляденье, сейчас увидите сами, святой отец, и помещается этот алтарь в беседке, которая стоит посреди двора».