Фатима Мирза - Место для нас

«Что я могу сделать, Лейла?» – беспомощно спрашивал Рафик. Лейла была не в силах его утешить. Ее дух был сломлен, поскольку отрицать слухи было бесполезно. Она тоже расстраивалась, когда сын возвращался домой, покачиваясь и распространяя запах застарелого сигаретного дыма и дешевого одеколона. Если до Лейлы и Рафика доходило все это, то можно только гадать, о чем шепчутся люди.

Но разве имело значение, что говорили правоверные, когда разбирали по косточкам поведение ее сына? Каким должен быть верующий, если не считать ритуалы и практики, которые он должен соблюдать? Амар был добр. Если одна из сестер приходила домой с тяжелыми учебниками, он тут же бросался помочь, прежде чем его попросят. Он был щедр. Своих денег у него было очень мало, но все же он приносил домой кофейные напитки, которые любили Хадия или Худа, или пакет с вишнями для Лейлы в сезон, или свечу с цветочным ароматом. Лейла сама иногда сплетничала, как и все. Но никогда не слышала, чтобы ее сын о ком‐то говорил плохо. Однажды, когда она высказалась о ком‐то из общины, он отозвался: «Ты не знаешь этого, мама. Не говори, если не знаешь чего‐то точно».

Ее сердце наполнилось радостью. Как хорош ее сын, и в некоторых отношениях ей до него далеко. Он может многому ее научить. Последнее время Лейла стала думать о том, что нет истинного способа определить, хорош человек или плох, – их религия давала шаблоны и указания, но они не работали. В душе Амар был именно таким, каким должен быть правоверный.

Сиима ставит на стол чайник, и Лейла замечает, что для себя она принесла кофе.

– Твои мальчики дома? – спрашивает Лейла, окуная печенье в чай; печенье крошится, и крошки плавают на поверхности.

– Нет. Ушли куда‐то на день. Сама знаешь, каковы нынче дети: вечно норовят удрать. Их как магнитом тянет в любое место, кроме собственного дома.

Лейла снимает хиджаб. Сиима садится напротив, на бархатный диван, подбирает под себя ноги и вертит в руках кружку с кофе. На ее голове – ни единого седого волоска, и Лейла знает, что она часто их красит. Сиима – одна из немногих женщин поколения Лейлы, кто предпочел не покрывать голову. Лейла распутывает собственные непокорные пряди.

– А Амира? Дома?

– В библиотеке. Ее тоже поразил вирус желания быть где угодно, только не дома. Подумать только, какие они изобретают причины: мама, мне нужно взять в библиотеке книгу; мама, нужно пойти подстричься; мама, парикмахерская была закрыта и поэтому я пошла в кондитерскую.

Лейла откидывается на спинку стула. Она может говорить без опасений, что их подслушают. Увидев содержимое ящика Амара, она поняла, что встретится с Сиимой. Ее слова растворятся в воздухе, как только будут произнесены, и не оставят следа.

– Уверена? – спрашивает Лейла, обводя пальцем край чашки.

Она знает, чего хочет: положить конец тому, что зреет между теми двумя. Последнее, что нужно Амару, – соблазняющая его девушка, которая отвлекает от занятий только для того, чтобы разбить ему сердце, когда на горизонте появится выгодное предложение.

– Что ты хочешь сказать, Лейла? Обвиняешь меня в том, что я не знаю, где моя дочь?

Тон Сиимы стал резким, но она по‐прежнему улыбается, хоть и вымученно. Обе замечают перемену. Атмосфера в комнате неожиданно стала враждебной.

– Я только хотела сказать, что тебе следует лучше за ней следить.

Сиима ставит на стол кружку, из которой все еще поднимается пар, и решительно встает.

– Я нашла письма и фотографии Амиры, которые она посылала моему сыну, – начинает Лейла, стараясь говорить ровно. – Это продолжается месяцами, а возможно, и годами.

По снимкам ясно, что делал их Амар, но об этом Лейла предпочитает умолчать. Мысль о девушке, посылающей свои фотографии молодому человеку, бесспорно, неприлична.

– Тебе стоило бы прочитать письма. В жизни не думала, что девушка может быть так бесстыдна.

Рот Сиимы открыт, она кажется совершенно шокированной, а может, взвешивает, говорит ли Лейла правду, или осознает то, о чем не подозревала.

Besharam . Бесстыдная. Слово как пощечина. Скромность – наивысшее сокровище, которым может обладать женщина, это главное качество. Без него женщина ничто. Они вбивали важность этой истины в своих дочерей с самого их детства, как вбивали родители в них самих. До брачной ночи хранили себя от взглядов и прикосновений мужчин и остерегали дочерей, призывая делать то же самое. Для матери нет ничего хуже, чем понять, что дочери выросли и перестали придавать значение тому, что она так отчаянно хотела им внушить.