Борис Пономарев - Плюсквамфутурум

Дорогие посетители нашей булочной!

К сожалению, мы вынуждены соблюдать федеральный закон

«О телетрансляциях в местах общественного питания»,

Но в нём не сказано, что у телевизора

должен быть исправен динамик.

Желаем вам приятного отдыха! Наслаждайтесь тишиной!

Это объявление выглядело весьма фрондерски, что определённо обрадовало меня. Воздух свободы всегда опьяняет, предостерёг я себя от падения в пучину эйфории. Почему-то мне вспомнился универмаг в посёлке образцового патриотизма и штурм электрички в Можайске. Как знать, может быть, эта милая девочка, что широко улыбнулась мне, одна из тех утренних пассажиров, что ехала со мной в давке и тесноте рабочего поезда? Ты сейчас ешь курник, а она вернётся домой и будет ужинать соевым салатом с фасолью? Не забывай, что твои приключения с загранпаспортом, красной корочкой и кучей денег позволяют увидеть Россию в привилегированных условиях.

Ощущая приятную тяжесть после сытного обеда, я вышел наружу, в мир броуновского людского движения. Я подошел к Бульварному кольцу и остановился на переходе. Кольцо стояло в такой же бесконечной пробке, как и Тверская, так что при желании я мог бы спокойно перейти улицу, пролезая между машинами.

Рядом с переходом возвышался огромный пёстрый щит с социальной рекламой. Сторона, обращённая к Минскому вокзалу, лаконично сообщала:

«ТВОИ НАЛОГИ — БОГАТСТВО РОДИНЫ»

Сторона, направленная к Кремлю, была более красочной. На ней располагалась огромная фоторепродукция с какого-то сельскохозяйственного парада. Колонна бравых парней в форме маршировала с лопатами наперевес. Почему-то этот кадр вызвал у меня ассоциацию с крестьянским восстанием. Внизу шла большая надпись:

«НАРОД, НЕ ЖЕЛАЮЩИЙ КОРМИТЬ СВОЁ ПРАВИТЕЛЬСТВО,

БУДЕТ КОРМИТЬ ЧУЖОЕ».

Я услышал неприятное, резкое кряканье автомобильного спецсигнала и оглянулся. По мраморному пешеходному тротуару Тверской улицы ехали пять джипов, каждый из которых был покрыт сусальным золотом. Это выглядело очень впечатляюще. На секунду мне показалось, что я оказался в клипе какого-то американского рэп-исполнителя и что сейчас из позолоченных джипов выйдут высокие подтянутые негры, которые будут мастерски играть в баскетбол, а стройные девушки с афрокосичками начнут зажигательно танцевать хип-хоп под ритмичную музыку, льющуюся из большого серебристого магнитофона.

— Дорогу патриарху Симону, — произнёс искусственным голосом громкоговоритель на одной из машин. — Расходимся, расходимся, поживее!

Да, это было даже не нью-йоркское гетто. Я, как и остальные пешеходы, шагнул к стене здания. Наверное, так же воды Красного моря расступились перед ветхозаветным Моисеем. Слева от меня, почти упираясь в меня локтём, стояла рыжеволосая девушка в зелёном пальто. Я чуть отодвинулся в сторону, пропуская её в более безопасное место, где в стене здания была небольшая ниша. Девушка благодарно кивнула мне, и я почувствовал себя рыцарем, защищающим прекрасную даму от дракона.

Золотой кортеж проехал в полуметре от меня; я увидел своё отражение в пронесшихся передо мной дочерна тонированных окнах. У отражения были большие удивлённые глаза. Всё же, не каждый день в полуметре от тебя проезжает патриарх.

Как удивительно контрастна Россия, поднял я бровь, протискиваясь между машинами, стоящими на переходе. Увидеть и понять страну и Москву оказывалось таким же нереальным делом, как обнять слона одним движением.

Впрочем, увиденная мною жизнь столицы вселила в мое сердце надежду. Можайск сопьётся от безработицы, а Ржев превратится в город образцового патриотизма; Курилы продадут Японии, а Забайкалье достанется в вечную аренду Китаю; начнёт умирать с голоду вологодская деревня и вспыхнут бунты на Урале, но, несмотря на всё это, столица уцелеет и будет жить дальше, сохранив в себе сердце страны. Она останется нетронутой, словно крепость посреди сожжённого врагами города, она превратится в ковчег, способный выдержать натиск стихии, разметавшей всю страну, и, не мог не подумать я, в своём величии Москва однажды станет надгробным памятником России.

Я прошёл мимо богато украшенного здания, немного напомнившего мне Арсенал в Старом городе Гданьска. Очевидно, это была мэрия. Прямо у входа стояла роскошная резная карета чёрного полированного дерева, запряжённая шестёркой оленей. Стоящие на запятках лакеи в идеально сшитых бархатных ливреях брусничного цвета даже не посмотрели на меня. Не желая показывать свою провинциальность, я прошёл, не оглядываясь, словно каждый день только и делал, что ходил мимо карет, запряжённых оленями. Один из четвероногих посмотрел на меня внимательным грустным взглядом, словно хотел что-то сказать. Отчего-то я вспомнил виденного утром каучукового лебедя; хоть и не ценной бандеролью, но я всё-таки добрался до Москвы, а он остался в кленовом сквере.