Борис Пономарев - Плюсквамфутурум

Билет до Москвы обошёлся мне в семьсот пятьдесят рублей. Примерно столько же составили казённый сбор за продажу билета в электричке и какая-то безымянная пошлина минтранспорта. Я отсчитал нужную сумму невыспавшемуся контролёру в синем нейлоновом жилете и получил билет. Кроме него, мне насыпали полную пригоршню мелких монет на сдачу. К счастью, рубли, двушки и пятаки были очень лёгкими, так как представляли собой штампованную жесть. Мне определённо понравилось это словосочетание, неплохо, хотя и несколько цинично характеризующее отечественную валюту. Встряхнув кучу брактеатов на ладони, я убрал их в сумку, надеясь, что их острые края не прорежут материю, и вернулся взглядом в окно.

Снаружи светлело. Было непонятно, это ещё длятся сумерки пред рассветом, или же облака не пропускают к земле уже поднявшееся солнце?

Ужасно хотелось пить. К сожалению, в сумке больше не было ничего съедобного. В боковом кармане обнаружился сложенный вчетверо лист бумаги. Я развернул его, пытаясь вспомнить, откуда он взялся. На чистой стороне размашисто был написан лозаннский адрес. Ах да, вчера ночью его дал мне Харон. Мне показалось, что это было месяц назад. Я перевернул бумагу. На обратной стороне синел гриф «для служебного пользования». Это был кусок какого-то циркуляра министерства по охране государственных тайн. Невидящим взглядом я пробежал по строкам.

«В соответствии с законом „О здравоохранении“ считать гостайной эпидемию цинги в НарьянМаре…»

«В соответствии с законом „Об экологии“ считать гостайной факт выброса в воздух сорока тонн хлора в Стерлитамаке при аварии…»

«В связи с приближающейся годовщиной обвала Крымского моста воспрепятствовать памятным мероприятиям, их участников судить за нарушение гостайны…»

Небрежно скомкав лист бумаги, я бросил его обратно в сумку. В вагоне ктото дремал, прислонившись к окну, ктото негромко разговаривал.

Гдето в начале вагона призывно зашипела открываемая бутылка. Наверное, пиво, подумал я, облизывая пересохшие губы. Кто же будет пить минералку в электричке? Я оглянулся. Трое мужчин маргинального вида, словно сошедших со страниц поэмы «Москва — Петушки», разливали по затёртым пластмассовым стаканам чекушку газированной водки. Запахло резиной, словно в вагон вошёл взвод тайной полиции в плащах.

Электричка с каждой остановкой заполнялась всё больше и больше. По всей видимости, ранним утром все ехали в Москву на работу. Уже в Гагарине все сидячие места оказались занятыми. Одна свирепого вида бабушка, опирающаяся на свою тележку, пристально оглядела вагон, после чего, оценив мой интеллигентный вид, подобралась ко мне и, тяжко вздыхая, начала сверлить меня глазами. Я просто был вынужден уступить ей место. Как знать, сказал я сам себе, может, эта бабушка — моя ровесница, рождённая в далёком 1990 году? Может быть, когда-то давно мальчики наперебой хотели потанцевать с нею на школьной дискотеке под песни «Оранжевое солнце» или «Кислотный диджей», а теперь она зачем-то ни свет ни заря едет в Москву, и во всём мире у неё больше никого нет?

Мы приехали в Можайск, где мне стало страшно от обилия людей на перроне. Штурм электрички напомнил абордажную сцену из фильма про пиратов Карибского моря. Я поймал себя на желании забаррикадировать чем-нибудь вход из тамбура в вагон, но было уже поздно: врата распахнулись под натиском. Глядя на то, как волнами врываются всё новые и новые пассажиры, я ощутил себя защитником средневекового города, где осаждающие с топорами в руках только что разбили ворота, и уже готовы грабить и разорять всё на своём пути. Людской поток заполнил вагон, притиснув меня к вагонной стене, и электричка снова отправилась в путь.

С какой грустью я вспомнил покинутый плацкарт! Не приди госслужбы по мою душу, я бы сейчас сидел на полке, любовался бы на рассветную страну, беседовал бы с соседками, вместо того, чтобы стоять сейчас в спрессованном людьми вагоне, страдая от затёкших ног, и оберегать сумку от любителей ущипнуть пассажиров за кошелёк

Мимо меня протиснулся к выходу уже проснувшийся контролёр, и я потянулся вслед за ним. В тамбуре раздавался грохот колёс.

Открыв дверь между вагонами, контролёр обернулся и посмотрел на меня.

— Курить запрещено, — почему-то сказал он мне и ушёл.

В тамбуре было свободнее; прижавшись к стенам, двое парней сомнительного вида обсуждали не то недавнее соревнование по рукопашному бою, не то ночное ограбление. От них несло табачным дымом. На одном была давно не стиранная вязаная шапка с полуоторвавшейся нашивкой в виде двуглавого медведя. Накинутый на голову капюшон плотной толстовки делал второго похожим на Квазимодо. Парень как-то недружелюбно поигрывал в руке ножом-бабочкой.