Борис Пономарев - Плюсквамфутурум

Здесь было немноголюдно и холодно; я спешно накинул капюшон куртки, укрываясь от холода и бдительных людских глаз. В утренних сумерках рыжели фонари. Далеко-далеко позади, в конце поезда виднелись многочисленные фигуры в форме. Очевидно, там караулили младшие чины, ожидавшие того момента, когда высокое начальство придёт к консенсусу касательно моей судьбы. Где-то глухо рычали моторы незримых бронетранспортёров. Снова залаяла собака, которую держал на поводке один из бойцов. Я отвернулся и, слегка хромая, пошёл по перрону, стараясь не привлекать внимания.

Вряд ли мне удастся скрыться в России будущего. За мной всё равно придут, почему бы не теперь? С моим загранпаспортом я далеко не уеду. Если бежать, то куда? Обратно? А если вперёд, в Москву? Ведь таинственный Человек в Чёрном зачем-то отправлял меня в Москву. Я уже почти забыл о том, с чего всё это началось, а ведь ещё не прошло и суток. Угораздило же меня с лукавыми советчиками. Было бы хорошо вернуться обратно в своё время, но Человек в чёрном почему-то не спешил забирать меня.

Я помотал головой, словно пытаясь вспомнить прошлое утро. Это никак не удавалось. Далёкий рассвет на берегу Преголи сейчас казался сновидением, полузабытым под напором реальности. В настоящий момент я находился на перроне в Вязьме, и вокруг был 2057 год. Да и может быть, вся моя прошлая жизнь приснилась мне? Может быть, её вообще никогда не было, а есть лишь Вязьма, перрон, залитый рыжим светом фонарей, и генералы, дерущиеся вдалеке? Окружающая меня действительность была столь же реальна, как и я сам. Нужно было действовать самостоятельно.

Я спешно прошёл мимо вагона, в котором я уехал из Калининграда. У входа в него стояла незнакомая мне молоденькая проводница худенького телосложения, настороженно глядящая большими испуганными глазами в сторону правительственного поезда и стоящих там силовиков. Короткая стрижка делала её похожей на мальчика. Внезапно мне стало очень жаль её. Я провёл в России будущего всего один день, и мне этого хватит лет на пятнадцать вперёд (а если не хватит, то прокурор добавит), но вот стоящая возле вагона худенькая несчастная девочка проживёт в этом концлагере всю свою жизнь, точно так же как и все те, с кем меня вчера свела судьба.

Меня пронзило острой досадой сожаление: я так и не договорил с соседками по плацкарту о многих вещах. Да что там, ведь я даже и не попрощался; скорее всего, мы больше никогда не увидим друг друга. Наше знакомство уйдёт так же неотвратимо, как стоящая по левую руку электричка от перрона…

Электропоезд Вязьма — Москва отправляется через две минуты! — громко сообщил динамик. Впереди передо мною был коридор перрона, зажатый между электричкой и калининградским поездом. — Повторяю…

Повторять не было необходимости. Не раздумывая, я поднялся по ступеням хвостового вагона электрички, где красовалась золотая надпись «Россия — великая страна!». Оглядев на прощание Вязьму, я шагнул внутрь, не дожидаясь момента, когда генералы помирятся и пойдут меня искать.

Обстановка здесь безусловно уступала правительственному поезду, но всё же вагон выглядел неплохо: пластмассовая исцарапанная облицовка стен, холодно-зелёный кожезаменитель сидений со множеством заплат, портрет президента над входом, (кто-то пририсовал ему длинные клыки, чёрные очки и череп посередине лба), государственный герб над выходом, разбитый макет видеокамеры сбоку и множество свободных сидячих мест. Я удобно устроился возле окна. Меня удивил осквернённый портрет президента; храбрость неизвестных хулиганов одержала верх над изобилием государственных контролирующих органов.

Не особенно осознавая, что же я делаю, я расстегнул сумку и заглянул в нее. Да, все было на месте: загранпаспорт, телефон, пачка денег. Я Я смог вздохнуть спокойно, только когда поезд отправился в путь и вокзал исчез позади. В самом деле, день начался очень нелегко и неприятно. Если бы Россия встречала под Вязьмой каждого завоевателя так, как встретила сегодня меня, то и Наполеон, и фон Бок ушли бы отсюда несолоно хлебавши.

Всюду жизнь; вот, теперь ты увидел, какова она на самом верху власти, сказал я себе. Но ведь и внизу общественной лестницы не лучше! Тебя съедят и там и там, и в лучшем случае, ты поедешь на Сахалин, описанный ещё Чеховым. В этом будет что-то героическое, чего никогда не окажется в мордовских свекольных полях. Отчего-то на ум пришла старая-старая песня, придуманная в несуществующей ныне стране: