Алан Черчесов - Венок на могилу ветра

И тогда она стала метаться, колотить кулаком по земле, грызть косынку зубами и выть, чтобы не рассмеяться.

Свет застиг ее у ручья. Держа его вместе с водой на ладонях, она вспомнила вдруг об исчезнувшем сыне и впервые ужали-лась сердцем о свою к нему опоздавшую беспощадно любовь. Хорошо, если он сейчас в доме отца. Для него лучше быть сиротою, чем надеяться, что мать его где-то носит позор и жива. Стало быть, он выбрал брата. «Прятался за одним из деревьев. Сперва от абреков, а потом от меня, — произнесла вслух Дзака, проверяя голосом правду. — А потом он дождался, пока я уйду, и вернулся туда, на дорогу, по которой я уж теперь никогда не пойду. Тот подлец рассчитал все как должно. Вот они от меня и избавились. Странно… Отныне меня для них вроде как нет».

Ее не было, однако был голод. Три с лишним дня она с ним боролась, перебиваясь водой да пригоршней ягод в лесу. А потом она вышла туда, где коптился костер, и увидела снова абреков. В сущности, разницы не было, как ей теперь поступить, если жизнь в ней желала лишь выжить. Так бывает с людьми. Так частенько бывает…

Делить с ними ложе было почти все равно, что делить с ними хлеб. Так прошло года два. Она их совсем не считала. Лесные друзья полагали, что она лишилась ума. Это было похоже на истину. Но где-то подспудно рядом с ними все время бродила их смерть. Сочинять ее для Дзака было не внове. Наконец она выбрала день, вместе с ним окунулась воздушной тревогой в синеву лунной ночи, подождала, пока все уснут, подобрала кинжал вожака, наметив его в свою первую жертву. Убивать оказалось труднее, чем знать, как должно быть это легко. Просидев над абреком с ножом битый час, она разрыдалась. Вожак услыхал ее плач и проснулся. Ничего не сказав, он вынул спокойно кинжал у нее из руки, вложил лезвие в ножны и, улегшись удобнее, повернулся к Дзака равнодушной спиной. Она поняла, что больше не может…

Утром абреки ее не нашли. Дзака их покинула, прихватив с собой лишь ружье да одну переметную суму с едой. Никто из них о ней не обмолвился словом, хотя в мыслях своих и старался постичь ее непростую судьбу, в сравнении с которой удалая, беспутная жизнь их была образцовым порядком.

Дзака скиталась недолго — пока не прибилась к чужому обозу, обокрав его прежде на два сырных круга и муку из мешка. Виной тому был Цоцко. Кабы не он, она ни за что б не пристала к семье. Но при виде его ей почудилось, будто жизнь порешила предоставить ей вдруг вторую попытку. Это было и вправду похоже: древний злобный старик, схоронивший жену, и статный его, неуемный гордыней, почти величавый своей преданной подлостью сын. Он пронзил ее серым сумрачным взглядом, в котором она распознала ту же волю идти во всем до конца, презирая любые преграды и совесть. Вот он, враг, самый верный и самый опасный, а когда появляется враг, появляется смысл с ним бороться.

Для начала она взяла в залог его ненависть, покорив отца-старика мудрой ложью, заботой и стоической нежностью. Наслаждение властью было подобно ощущению вечного грома в душе, которая вдруг ожила и вернулась. В Дзака стремительной силой вырастала приятная, звонкая злость — отрада для мести, ждавшей в ней столько лет сокровенного часа расплаты: за отца-неудачника, гнусность брака, жестокую щедрость побоев, за рождение мальчика, в котором она не успела опознать свою плоть и кровь, потому что лишилась себя еще прежде, чем сумела зачать его, укрываясь тем временем в грезах о том, что было запретно, недостижимо. Она готовилась мстить им за все: свое ползание перед целым селом на коленях, за два дня на погосте, за застрявшую прямо меж ними жуткую ночь, за обман и короткое счастье любви, изменившей в тот самый момент, как она понесла от нее первый плод, за то, что он умер, не познав еще даже рожденья, за абреков, за то, что унизилась голодом, что пропала душой, ублажая два года сотни потных, презрительных ласк, за то, что лицо ее носит морщинистым трауром тень десятка непрожитых лет, за свое неподъемное горе, за безумство, которое было в ней способом выжить, за то, что так долго не могла никому отомстить, хоть о том лишь мечтала, сторожа в себе гнев, изнывая проклятым терпеньем, за то, наконец, что жива — несмотря ни на что…

А потом все опять обернулось кошмаром, потому что Цоцко оказался хитрей. И когда он дал ей понять, что разжился всей правдой, она уступила, ведь ничтожество прошлого было сильней, чем стремленье с этим прошлым сквитаться, вырвав с корнем последнюю память о нем. И теперь ей пришлось дожидаться, как подачки, подмоги от старца, лет в котором скопилось побольше, чем ясных значением слов. И в конце концов у нее получилось: она от него зачала. Это было как чудо, ибо сам он, привыкший за долгую жизнь чудесами сорить, видя в них лишь проделки безбожной отваги, отказался в то сразу поверить: слишком много в нем было упадка, слишком часто звала его смерть за собой. Но Дзака — та смогла его убедить и тем самым заручилась молчаньем Цоцко, ведь он, кабы вздумал раскрыть старцу тайну, навлек бы тогда на него нестерпимый позор, разрушительный не только для прежнего грозного образа бога-отца, но и для гордыни слабеющего умом старичка, вдруг способного сделать ребенка. Кабы он ему все рассказал, Дзака не жила бы и дня. Она видела, как это было с Роксаной… Это было потом, но, понятное дело, такое могло приключиться и раньше. Хвала небу, раньше Дзака родила…