Себастьян Фолкс - Парижское эхо

– Вот деньги, – сказал Джамаль. – Внутри найдешь номер телефона.

Когда я уже собрался двигать к выходу, он вложил в мою ладонь маленький пакетик кифа.

– Это тебе. Покури перед аэропортом, но потом обязательно выкинь – даже если не добьешь.

Пожав мне руку, Джамаль на прощание улыбнулся и сказал:

– Na’al abouk la France [65] Будь ты проклята, Франция (араб.). .

Я улыбнулся в ответ и, поблагодарив его за травку, ушел прочь.

Оказавшись на улице, я решил в последний раз прогуляться через рыночную площадь Сен-Дени: мимо домов с черными шиферными крышами и лавок с халяльным мясом, мимо гробниц христианских королей и изганников Магриба, мимо черных паранджей и поникшего триколора на здании городской управы. Ледяные файерболы, чтоб меня.

С финансовой точки зрения для отъезда я подобрал самое удачное время. На последние деньги я купил Лейле серебряный браслет в магазинчике в Маре. В кармане у меня оставалось еще сорок евро, и даже стратегическое питание во «Фланче» и фруктовая тарелка Ханны не сумели мне помочь: я все равно постоянно хотел есть.

Моего проездного хватало еще на восемь поездок, и, решив воспользоваться одной из них, я отправился на «Бир-А-кем». Выйдя на станции, я двинулся по хорошо знакомому маршруту: вниз по ступенькам к набережной Гренель, мимо супермаркета «Франпри» и эстакады метро по правую руку, мимо кафе «Житан» с красными козырьками и черной доской, на которой писали мелом специальные предложения и названия дежурных блюд (в тот день предлагали антрекот и треску), вниз по рю Юмбло… Если не считать мощеного тротуара и «Роял Раджастан» – индийского ресторана с металлическими заслонками на окнах, – эта улица была обычной, ничем не примечательной. Когда из-за темно-бордовой двери подъезда неожиданно показалась женщина в знакомой шляпке, я бросился вслед за ней, выкрикивая: «Клемане! Подожди!»

Она развернулась и смерила меня взглядом. Я сразу понял, что обознался. Эта женщина одевалась в похожую старомодную одежду, была примерно того же возраста и телосложения, но лицо у нее было совсем другим. Спрятав в сумочку ключ, она мне улыбнулась и зашагала прочь. Даже ее улыбка напоминала мне о Клемане; в ней как будто читалось: «Все в порядке, не бойся. Я тебя знаю и понимаю».

Дождавшись, пока она дойдет до конца улицы, я двинулся следом за ней. Почти мгновенно мы оказались на площади Дюплекс, переполненной криками играющих в пыли детей. Они толкались и визжали, издавая звуки, больше напоминающие крики чаек. На заднем плане возвышалась церковь с заостренным шпилем. Клемане – или ее сестра – взглянула на часы и прибавила шагу, миновав беседку со стеклянной крышей.

Вскоре мы пересекли площадь и свернули в узкий переулок, за которым оказалась развязка большой дороги. Девушка остановилась на светофоре возле какого-то кафе, и мне пришлось попятиться. Затем мы снова двинулись вперед, и на следующем перекрестке она повернула налево – на авеню де Сюфран, усаженный по центру деревьями. Через некоторое время она сбавила шаг и стала приглядываться к номерам домов.

От спокойной атмосферы, царившей на рю Юмбло, не осталось и следа. Мы подошли настолько близко к Эйфелевой башне, что на каждом тротуаре теперь толпились туристы – в основном японцы или китайцы (я не умел их различать). В одном из домов располагался большой магазин с зеленой вывеской «Parapharmacie» [66] Аптека (фр.). ; снаружи тянулись ряды велосипедов внаем.

Дома вокруг – высокие и величественные, именно так и выглядит старый Париж. Пока Клемане стояла в нерешительности, я перешел дорогу и спрятался за деревом. Наконец она подошла к домофону у входа в дом 38. Я видел, как она повела плечами, словно собираясь с силами, и глубоко вздохнула. Сжимая в руках сумочку, она толкнула дверь бедром, и та открылась внутрь. Клемане еще раз осмотрелась, словно искала меня, а потом взглянула в небо, шагнула за порог и навсегда скрылась за дверью.

Вечером я стала подводить рабочие итоги и попыталась понять, сколько еще времени мне потребуется провести в Париже. Исследование благополучно завершилось, и все-таки один момент по-прежнему не давал мне покоя – отпуск семьи Массон на побережье Нормандии. Я никак не могла понять, зачем Матильда включила этот эпизод в воспоминания об оккупации, ведь поездка имела место гораздо раньше. Очевидно, я что-то упустила: если бы эпизод и вправду не имел значения, архивисты Центра от него избавились бы.