Себастьян Фолкс - Парижское эхо

После неловкой паузы мы решили обсудить практическую сторону вопроса: кто когда уезжает (он – на следующий день, я – скоро) и как в случае чего выйти на связь (по какой-то непонятной причине Джулиан решил избавиться от парижского мобильного и дал мне домашний телефон своей сестры в Лондоне). Потом я спросил, чем он планирует заняться по возвращении (работой, преподаванием, новыми книгами), где собирается жить и что теперь будет с его парижской квартирой.

– Значит, ты пробудешь здесь еще две недели? – спросил Джулиан, поднимаясь из-за стола.

– Вроде того.

– Что ж, это лучше, чем ничего. Мне будет спокойнее, зная, что ты за ней приглядываешь. Знаешь, ведь ты ей нравишься.

К этому моменту мы уже вышли на улицу.

– Попрощаешься с ней за меня? Скажи, что меня позвали дела. Что де Мюссе понадобилась моя помощь.

– Разве ты не попрощаешься с ней лично?

– Нет. Думаю, не стоит.

– Хорошо. Я передам. Де Мюссе.

– Подбросить тебя на такси?

– Нет, спасибо. Я на метро.

Мы пожали руки, и Джулиан зашагал прочь, а потом вдруг обернулся и крикнул:

– Передавай ей привет! И мою любовь!

С этими словами он сел в машину и вскоре скрылся за поворотом.

После нашей встречи я чувствовал себя немного потерянным. Я постоянно думал о доме, да. К тому же денег у меня почти не осталось, а значит, задерживаться не имело смысла. И все-таки перед отъездом мне очень хотелось сделать еще кое-что. В первую очередь еще раз увидеть Клемане.

Прощаясь, мы не обсуждали следующих встреч. Напротив. Она четко дала понять, что никакого продолжения не будет: то, что между нами произошло, может произойти лишь однажды, как знакомство с новым человеком или смерть. Я ни о чем ее не спрашивал и до сих пор не знал ответов даже на простейшие вопросы. Например, кому принадлежит та квартира? Живет ли Клемане в ней постоянно? Или только время от времени пользуется? Она не дала мне никаких телефонных номеров, да и вообще я сильно сомневался, что у нее был мобильник. И все же, помня о нашем вечере, я чувствовал себя в долгу. И мне очень не нравилось, что я соврал ей по поводу Драней.

Проводив взглядом Джулиана, я решил, что время наконец пришло. Дойдя до «Шатле – Ле-Аль», я пересел на пригородную линию Б. Насколько мне нравилось парижское метро, настолько я ненавидел местные электрички. Подземные стройплощадки, которые пытались выдавать себя за полноценные станции, ужасные объявления на английском, ну и, конечно, очень скучные названия. «Мэри де Лила»? Даже не надейся!

Вскоре я наконец добрался до печально известного Драней и обнаружил, что смотреть там особо нечего. Самый обычный жилой комплекс: здоровый, П-образный, малоэтажный. Достаточно ветхий, хотя я встречал развалюхи и похуже. С парадной стороны на центральной площадке лежали несколько метров железнодорожных рельсов и стоял один из вагонов для скота, в которых когда-то перевозили евреев. Рядом дети лазали по изогнутому и довольно неказистому мемориальному камню. На дороге я заметил табличку, обложенную серым кирпичом: «Эспланада Шарля де Голля» (мне начинало казаться, что этот парень меня преследует). На ней были написаны какие-то слова и дата: 18 июня 1990 года. А еще там говорилось: « Souvienstoi» (то есть «Помни»). Но сами-то французы забыли – почти на пятьдесят лет. Нужны ли кому-нибудь твои извинения после такого?

Ладно, чего уж теперь. Я задумался: как бы на моем месте поступила Клемане? Что бы она сделала? Наверное, сосредоточилась. Это самое важное. Да. И попыталась бы представить себе всю картину. Тогда я притворился, будто я – Ханна, которая знает все на свете и носит очки, как самая настоящая учительница. Я немного прошелся – вдоль колоннады тонких металлических подпорок и дверей абрикосового цвета. В окне на первом этаже я прочитал вывеску: «Защита матери и ребенка». Очень своевременно, ничего не скажешь. У основания одной из лестниц я нашел памятную табличку, посвященную еврейскому поэту Максу Жакобу, который погиб в Драней прежде, чем его успели посадить на поезд.

Центральная площадка перед комплексом заросла травой и одуванчиками: за ней давно никто не ухаживал. Рядом на металлических лавочках расположились три африканца: они грелись на солнце, слушали детские голоса, курили и пили кока-колу из жестяных банок.

Никакой «истории» я тут не чувствовал. Только праздное настоящее. Из открытого окна доносились звуки радио. Где-то пели птицы. Африканцы, которым, похоже, больше нечем было заняться, о чем-то переговаривались.