Никита Немцев - Русский бунт

— Ну я поняла. Это как у Микеланджело и Рафаэля, — раздался голос маленькой девочки, лет семи. Я обернулся на звук: на коленках она держала коробку черепашек-ниндзя.

Мама что-то ответила девочке, Дёрнов резко вздёрнул ушами, — как овчарка. Он вынул руку из моего кармана, поскорее достал откуда-то блокнот — и стал писать.

Писал серьёзно и чинно: качался вместе с вагоном, — а я ловил.

— На, — сказал он и протянул блокнот.

Я прочёл:

ПОРТРЕТ КАББАЛИСТА В ЮНОСТИ

Трагедия в двух актах.

Место действия: послевоенная Германия, кухня вдовы-еврейки, где она живёт с сыном

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мам! А, мам?

МАМА (не отрываясь от вязанья) . Чего тебе?

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А есть Бог или нету Бога?

МАМА. А ты полы помыл?

Молчат

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мам! А, мам?

МАМА. Ну?

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А есть любовь на свете?

МАМА. А посуду ты вымыл?

Молчат

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ма-а-ам?

МАМА. Да?

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А мы кушать будем?

МАМА. А Бог есть?

Я протянул блокнот — Дёрнов хохотал не в себя.

— Ты, то есть, пьесы пишешь? — спросил я.

— Ну так. Временами. — Дёрнов стал важный как сервелат. — Я вообще считаю, что театр нужно запретить. — Он повис на двух поручнях и качался.

— В смысле — запретить?

— А человек сценами из-за театра начинает думать. Вот и запретить. — Он поглядел по сторонам и вздохнул. — Не надо доигрывать спектакль.

Станция «Партизанская», эскалатор, турникеты, наконец-то поверхность. Погода — манная каша. Мы перебежали дорогу, прошли мимо усталого домишки (Толя подпрыгнул и сорвал сосульку с карниза), шли какой-то бесхозной аллей. На горизонте вырастали пёстрые, жеманные, вырвиглазные башенки: дико красные, отпето зелёные, безобразно синие — всё это красил безудержный ребёнок. Вместе с башнями (их было двадцать штук) близился неуклюжий виадук: «Добро пожаловать на вернисаж», «Русский сувенир», «Народные промыслы России», «Мстёра, Палех, Жостово: гжель».

— Это чё такое? — Дёрнов отшвырнул размякшую сосульку.

— Измайловский кремль.

Пустынные торговые ряды под Средневековье: стена, как у фарфоровой чашки: прогнувшиеся под снегом тенты: матрёшки, меха, косоворотки, припорошённый ящик с курагой, бабулька — кажется, цыганка; тут можно проследовать на стены, где острог незаметно превращается в уездный город Эн: но ненадолго — уже обступают башни с киргизским оскалом (все в флюгера́х), вдали жеманная голландская мельница (красивая и бесполезная), ближе — кафе «Колобок», ещё ближе — хостел «Пётр I»; свадебное агентство, хоромы-ларец, арт-мастерская, музей водки, деревянная церковь в засмущавшихся кокошниках; розовый Ленин, голубой Горький — из пластика; озяблый, в красном, с секирой — стрелец: стоит у входа, чихает и сторожит чего-то (вероятно, снег).

Мы ходили по запустелому Кремлю (было бледно и морозно) — и разглядывали во всей безвкусице этот Древнерусский Лас-Вегас.

— А мне нравится, — сказал Дёрнов, — Говноград какой-то. О! Погнали в церковь?

Мы поднялись к её бревенчатым стенам. Я буднично перекрестился и снял шапку, Дёрнов — так вошёл.

— А мне и в шапке интересно! — пояснил он ни разу не шёпотом.

В носы вреза́лся ладан; горькое освещение, алтарь, иконостас (измученные деревянные лица), заящица, скрывшаяся за рядком свечей. Всё лишнее, докучное вдруг испарялось (достаточно одного взгляда Спасителя), ненужные мысли слетали к ногам, курвились, торжество вползало куда-то под грудь и больно схватывало, всё устремлялось ввысь — и врезалось в потолок: «Вход на второй этаж запрещён».

Ну и ладно. Так тоже хорошо.

Дёрнов ходил по храму, как по музею. Рассматривал что-то, спрашивал у меня, иногда хихикал (почти беззвучно). Одна из икон — ошуюю Сергия Радонежского — была странная: чувак в военном мундире, парике и с орденами (подпись: Фёдор Ушаков). Дёрнов посмотрел на неё — улыбнулся и узнал. Потом прочитал подпись — узнал ещё больше и улыбнулся опять. Он подошёл к иконе и поцеловал её — почти взасос.

Вышли в снег и увидели стрелочку — «Трапезная». Хорошо бы чаю.

— Ты чего к Ушакову-то полез? — спросил я, слегка улыбаясь.

— Ну так. Я в храм как зайду — радуюсь всегда: вот, хоть кого-нибудь поцелую! Хя-хя-хя! А так — Бог нормальный парень. Я б с Ним картохи-то накопал!..

— Картохи?

Мы спустились в трапезную (полуподвал): пирожков нет. Есть молдавский пирог, хачапури и кулебяка с капустой (для патриотов).