Никита Немцев - Русский бунт

Стелькин живо закурил новую сигарету от предыдущей. Стылый воздух лишь изредка трепали порывы ветра.

— Как он тихо управляется, — проговорил я не без уважения.

— А помнишь, у Сервантеса? Как Санчо Панса и Дон Кихот всю ночь…

Это прозвучало уже слишком громко. Иоганн, заслышав нас, подтянул штаны и припустил — мы следом. По сугробам, по сугробам — Стелькин уже давно свалился в какой-то буерак, — а я бежал дальше, дальше, иногда проваливаясь по колено (снега в ботинки набилось на два ведра). Для голема Иоганн был довольно шустр и неплохо управлялся с ногами. Приходилось постоянно напрягать взгляд, чтобы не потерять его в чересполосице деревьев (и шумно дышать ртом, чтобы не сдохнуть).

Выбежал на дорогу — руки тоже бегут, набираю скорость, сливаюсь с ветром. Его лапсердак уже в десяти шагах. В шести. В двух — я бросился на него и повалил в снег (его колено долбануло мне прямо в пах). Сколько-то ещё мы катались и боролись, — но я был сильнее, голем сник.

Я сидел на беглеце, сплевывал солёную слюну (в ней было что-то металлическое) и кричал Аркадия Макаровича. Иоганн настолько обалдел, что даже не пытался выбраться из-под меня, только несколько раз сказал (тихо-тихо): «Я закричу…» А я его успокаивал: «Менты не услышат».

Запыхавшийся, подоспел и Стелькин. Я поставил поимку на ноги (держа ему руки за спиной).

— Вот ваш блудный сын, — сказал я.

Распахнутые зрачки Стелькина не шевельнулись.

— Это не Иоганн, — сказал он и помрачнел.

— Как? — Я выпустил руки и…

Удар по уху я не заметил — сразу упал. Кажется, лже-голем ещё и плюнул на меня — это уже не знаю.

— Да вы ёбнутые, что ли? — заорал он. — Вы вообще отбитые? Чё я вам сделал-то вообще? Чё за страна вообще? Я хуею, на хуй!

Он всё кричал и отходил. Он уходил, оборачивался и снова кричал. Он ушёл по аллее уже так далеко, что сделался точкой, — а всё равно ещё останавливался и кричал.

Я сидел в смятом сугробе, смотрел на Стелькина и сквозь мат слышал: пять утра, парад снегоуборочных машин (мы были совсем у дороги).

Стелькин протянул примирительную руку и поднял меня из сугроба:

— Однако, не всё так плохо, Графинин. С этим парнем нас во всяком случае было трое.

Если я ничего не путаю, Дёрнов уже месяц ошивался в Первопрестольной, когда Шелобей вдруг попросил меня показать Толе Москву (а самому работать, видите ли, надо).

Встретиться договорились на «Площади революции»: всё пространство заполонила экскурсия китайцев (меня иногда напрягает, что они знают о московском метро больше, чем я). Слонялся по вестибюлю и глядел, как люди трут крылышко бронзовому петуху, нос весёлой собаке, туфельку школьнице с бантами — украдкой, мимоходом, дальше бежать надо.

Толя Дёрнов — стоял и рукавом полировал грудь советской атлетической бабе.

— Привет, — подошёл я, — куда двинем?

— А! Парикмахер! — Он отвернулся от бабы и пожал мне руку. Потом плюнул на рукав пальто (пальцы белели с длиннющими ногтями) — и продолжил натирать перси. — Это ж ты у нас знаток Москвы, ты и предлагай.

— На Кузнецком ты был?

— Кажись, был.

— В Хамовниках?

— Угу. Чернильницу Толстого спёр.

Я следил за работой Дёрнова: грудь советской бабы наливалась робким золотом.

— На Арбате? — продолжил я.

— Естессно. Ко мне даже художник какой-то клеился. Жаль, грит, что я не голубой.

— В Кремле?

Он обернул свой белобрысый затылок и окинул меня взглядом со сморщенным носом.

— Я царей не люблю, — сказал он и плюнул на рукав.

Поехали в итоге на «Партизанскую» (надо же этого забияку чем-то удивить). Он говорил про группу Shortparis («использует образ гея-скина в гомофобской стране; круто же!») и какой-то митинг («надо чтоб прям расстреливали, а люди шли смирненькие; Ганди так страну освободил»). И хотя народу в вагоне не было (день) — Дёрнов ужасно наступал. Я отходил шаг — Дёрнов за мной; ещё один — он следом. Когда я наконец упёрся в стенку, Дёрнов подошёл совсем близко (запах нечищенных зубов) и с самым свойским видом сунул свою руку мне в карман (я настолько офигел, что так мы и ехали).

Растопырившись, на меня смотрела она — «Схема линий Московского метрополитена». В её неуклюжем самоварном стане было нечто трогательное, огорчающее воспоминаниями. Всё связано, всё что-то значит. На жёлтой ветке — живёт Шелобей, на синей — Стелькин, красная —ветка Лиды (хотя она везде успела пожить, кроме салатовой), на зелёной — я когда-то работал, на «Текстильщиках» мы с Шелобеем знатно зависали… Я стоял и разглядывал линии жизни на протянутой ладони Москвы.